Вена
У участников Венского конгресса, собравшихся именно для того, чтобы на свой лад перекроить Европу после Наполеоновских войн, выходка (а как ещё это назовёшь?) её бывшего правителя вызвала поначалу панику. Ведь, казалось, всё уже было кончено. Человек, двадцать лет державший континент в напряжении, сидел на крошечном острове Эльба, оставленном ему в качестве «империи», играл в маленького императора, благо титул за ним великодушно сохранили, и, по словам очевидцев, временами выглядел как актёр, забытый публикой после грандиозного спектакля.
Тем временем победившая Наполеона Европа, собравшись в Вене, уже полгода, с сентября 1814-го, веселилась на балах, интриговала, делила территории и пыталась убедить себя, что история наконец снова становится предсказуемой. Именно тогда кто-то из острословов произнёс знаменитую фразу: «Конгресс танцует, но не движется». Коалиция, одолевшая Наполеона, не могла справиться с собственными аппетитами. Россия требовала Польшу, Пруссия — Саксонию, а Австрия с Британией заключают тайный договор против обоих недавних союзников…
В общем, под звуки венского вальса коалиция трещала по швам. И в этот момент, словно по законам театральной драматургии, приходит известие: Наполеон бежал с Эльбы. Бежал? Нет, конечно, — это было бы ниже его императорского достоинства. Как написал один из хроникёров, «пока Европа танцевала, история уже грузилась на корабль в порту Портоферрайо». 26 февраля 1815 года Наполеон покинул Эльбу.
Будто по мановению волшебной палочки союзники мгновенно помирились. 13 марта восемь держав-победительниц объявили Наполеона «врагом и нарушителем мирового покоя». Коротко говоря — hors la loi, человеком вне закона, а значит, он подлежит преследованию, его можно безнаказанно убить, а главное — с ним надо обязательно воевать. Сам Наполеон, назвав документ «декларацией подлецов», отреагировал с привычной смесью иронии и высокомерия: «Они забывают, что я тоже умею объявлять вне закона».
Полёт орла
1 марта 1815 года, около пяти часов вечера, в бухте Жуан между Каннами и Антибом на берег сошло чуть больше тысячи человек. На борту брига Inconstant («Непостоянный») за высадкой наблюдал человек, который одиннадцатью месяцами ранее отрёкся от французского престола в пользу Людовика XVIII, был отправлен в почётную ссылку, а теперь возглавил небольшой отряд.
Если не все, то много дорог ведут в Париж, Наполеон же выбрал самую сложную, через Альпы. Выбрал намеренно, уже с политическим расчётом — в обход роялистского Прованса, на Гренобль, где 7 марта произошёл эпизод, ставший хрестоматийным. Пятый линейный пехотный полк королевских войск вышел навстречу Наполеону с приказом остановить или арестовать беглого императора. Когда вооружённые отряды сошлись на дистанции прямого огня, Наполеон дал команду своим солдатам переложить ружья из правой руки в левую стволом вниз, вышел вперёд один, расстегнул сюртук и произнёс:
— Солдаты пятого полка, узнаёте ли вы меня? Если среди вас есть хоть один, кто хочет убить своего императора, — вот я!
Несколько секунд молчания, а потом — знаменитое:
— Vive l’Empereur! — и полк перешёл на его сторону.
Дальше всё пошло по сценарию, который Наполеон красиво описал в прокламации к армии, которую он составил ещё на борту брига. «Победа пойдёт ускоренным маршем, — обещал он. — Орёл с национальными цветами полетит от колокольни к колокольне, вплоть до башен собора Парижской Богоматери».
Пафосно. Почти театрально. Но ведь это оказалось правдой. Пройти пешком от Канн до Парижа с тысячей человек и не встретить сопротивления — это не просто военный поход, а нечто иное. Может, революция? Послушаем самого Наполеона: «История подтвердит, — говорил он уже в Париже, — и это будет моей славой, — что для свержения Бурбонов с престола мне не понадобились ни многочисленные армии, ни флот; мне не была нужна ни помощь Мюрата, ни поддержка Австрии. Революция 20 марта совершилась без заговора и предательств; я не хотел, чтобы была пролита хоть капля крови; я запретил произвести хотя бы один ружейный выстрел! Народ и армия привели меня в Париж! Это солдаты и младшие офицеры всё совершили; народу и армии я обязан всем».
Гренобль сдался. Дальше новости — плохие, очень плохие для Людовика — мчались в Париж впереди самого Наполеона. Войска переходили на сторону императора без боя, провинция за провинцией, город за городом падал к его ногам без тени сопротивления.
10 марта перед ним открыл ворота Лион. А уже на следующий день он принимал парад лионской дивизии, присланной сюда, чтобы сражаться против возвратившегося императора. Во главе войска, насчитывавшего уже почти 15 тысяч солдат, Наполеон триумфально двигался на столицу.
Маршал Ней
Последним испытанием должна была стать встреча с маршалом Мишелем Неем. Наполеон знал маршала, одного из самых прославленных своих военачальников, любил его сердце и совсем не уважал его голову. Он видел Нея в боях, никогда не забывал, что тот делал, командуя арьергардом отступавшей из России Великой армии, а после Аустерлица назвал его «храбрейшим из храбрейших». Но знал он и то, что Ней в 1814 году после отречения императора присягнул Бурбонам и получил пэрство, хотя Наполеон тогда сам разрешил своим маршалам перейти на королевскую службу.
Людовик рассчитывал, что именно Ней остановит узурпатора. Маршала вызвали к королю, и во время аудиенции, услышав льстивые слова в свой адрес, он воскликнул: «Я привезу его пленником, в железной клетке». И был по-солдатски искренен. В тот момент он был убеждён в правоте своих действий: как в 1814 году отречение императора маршал считал спасением для Франции, так и сейчас он понимал, что Наполеон, нарушив договор с державами, ведёт страну к новой войне с Европой.
Маршал Ней прибыл к месту предстоящего сражения 12 марта. У него было четыре полка, и он поджидал ещё подкреплений. Собрал офицеров и солдат и произнёс речь, в которой напоминал, как он, не щадя себя, всю жизнь служил императору, но теперь, по его словам, восстановление империи по влечёт неисчислимые беды для Франции. Маршал добавил, что сейчас же отпустит из своего отряда тех, кто почему-либо не желает сражаться. Молчание было ему ответом. Раздраженный и обеспокоенный, вернулся он в свою ставку.
В ночь с 13 на 14 марта маршала разбудили известием, что артиллерийская часть, которую он ждал в качестве подкрепления, взбунтовалась и перешла на сторону Наполеона. Затем посыпались всё новые и новые сообщения о городах, изгоняющих роялистские власти и присоединяющихся к императору. К начавшим овладевать Неем сомнениям добавилась записка, которую его ординарец привёз от Наполеона: «Я вас приму так, как принял на другой день после сражения под Москвой. Наполеон».
На этом колебания маршала закончились. Он приказал полковым командирам сейчас же собрать и выстроить полки. Выйдя перед фронтом, Ней выхватил шпагу из ножен и прокричал громким голосом: «Солдаты! Дело Бурбонов навсегда проиграно. Законная династия, которую выбрала себе Франция, восходит на престол. Императору, нашему государю, надлежит впредь царствовать над этой прекрасной страной». На сей раз ответом ему были крики «Да здравствует император!»
В Париже почти одновременно узнали о въезде Наполеона в Лион, после которого он продолжил движение на север, и о переходе Нея с войском на его сторону. Примеру маршала последовали другие военачальники и чиновники.
Париж
А что обещал пришелец с Эльбы своим будущим подданным? Прежде всего люди видели в нём избавление от Бурбонов. Людовик XVIII — брат казнённого в 1793 году Людовика XVI, проведший в эмиграции больше двадцати лет и вернувшийся на родину в 1814 году буквально в обозе союзных войск, — олицетворял для многих французов не законный порядок, а национальное поражение. За ним тянулся шлейф эмигрантского прошлого, когда он, сбежав в 1791 году за границу, мотался по Европе в сопровождении своих сторонников, призывавших иностранные армии усмирить революционную Францию, а затем наполеоновскую. Жил он то в германских княжествах, то в России, которая его два раза изгоняла, и в конце концов осел в Англии.
Реставрация обещала примирение — и отчасти его принесла. Но возвратившиеся из эмиграции роялисты требовали реституции, устроили что-то вроде террора против ветеранов Наполеоновских войн. Может, Людовик и желал мира, но его окружение не хотело ничего, кроме реванша. Наполеон же был для солдат не просто полководцем, а символом того, что революция не отнимет у них ни земель, ни орденов, ни пенсий. И если Людовик предлагал забыть величие ради спокойствия, Наполеон обещал это величие вернуть. Или хотя бы мечту о величии.
При этом сам он пытался выглядеть миролюбцем и миротворцем, говорил, что даст стране свободу внутри и мир извне, сохранит и укрепит принципы Великой революции. А главное, он понимает, что времена изменились, и отныне он довольствуется одной Францией и не будет думать о завоеваниях. Уже в Лионе он подписал акт, ликвидировавший палату пэров и палату депутатов — как учреждения, действовавшие по конституции, данной Бурбонами, аннулировал все их назначения по судебному ведомству и назначил новых судей. Но оставил на своих местах большинство префектов: они были «его» префектами, которых не могли и не решились сменить Бурбоны в 1814 году.
Так или иначе, в ночь с 19 на 20 марта Людовика XVIII, страдавшего подагрой, буквально внесли в карету в половине второго ночи и отправили в Гент, где он дожидался — и дождался ведь! — своего второго восшествия на престол. Гвардия, насчитывавшая шесть тысяч человек, к финалу сократилась до четырёхсот пятидесяти. Остальные либо разошлись по домам, либо — в том же направлении, куда уже шла армия.
20 марта Наполеон въехал в Тюильри. Один парижский журналист написал тогда: «Бурбоны вернулись в каретах иностранцев. Наполеон вернулся один». Это было не совсем правдой, но звучало красиво. Впрочем, эпоха «Ста дней» вообще была временем фраз, которые жили намного дольше их авторов.
Поселившись снова во дворце с его роскошью и великолепием, проводя часы в совещаниях с министрами и политическими лидерами, он вновь ощутил себя монархом, императором. Как пишет знаменитый советский историк Альберт Манфред, в этих бесконечных разговорах с бывалыми политическими дельцами он слабел; эти бесплодные политические разговоры опутывали его, как Гулливера в стране лилипутов, тысячами сетей; вместо того чтобы действовать, он терял время в никчёмных переговорах. «А на торжественное открытие законодательных учреждений, — пишет Манфред, — он явился вместе со своими братьями в странных и неуместных нарядах членов императорской семьи — в шёлковых чулках, в расшитых золотом одеяниях». Этот ли костюм, спрашивает Манфред, соответствовал народным представлениям о «маленьком капрале», как многие называли Наполеона после итальянских походов?
Было понятно и то, что союзники не оставят в покое этого корсиканца (Веллингтон презрительно называл его Буанапарте), с которым, казалось, они уже покончили. И как только он воскрес на европейской политической сцене, Ватерлоо стало неизбежным.
Эпилог
После Ватерлоо Наполеон ещё пытался играть в дипломатию — писал письма монархам, предлагал мир, гарантировал границы. Послание британскому принцу-регенту было выдержано в изысканных тонах: автор сравнивал себя с Фемистоклом, афинским стратегом, который после поражения отдался на милость персидского царя. Намёк на благородство победителей, приглашение к диалогу.
Ответа не последовало. Союзники не собирались договариваться. Объявив этого человека вне закона, они тем самым вывели конфликт за пределы международной политики — это была уже не война держав, а что-то вроде карательной операции против конкретного лица.
У Наполеона оставался выбор — бежать в Америку или сдаться британцам. Он выбрал второе, снова апеллируя к великодушию победителей. У Плимута стояли на якоре корабли — и на берегу, по свидетельствам, собралось около десяти тысяч человек поглядеть на пленника. Не из злорадства — из любопытства. 22 июня 1815 года Наполеон подписал второе отречение.
Венский конгресс, плавное течение которого прервали наполеоновские сто дней, в конечном счёте завершил свою работу — перекроил карту Европы и установил там порядок, просуществовавший почти сорок лет.
Наполеон умер на острове Святой Елены в 1821-м. Но умер не полностью — Наполеон-миф оказался живучее Наполеона-человека.