• 29 Марта 2019
  • 7442
  • Максим Новичков

О теракте в Беслане: «Все сейчас кончится, это только сон»

Воспоминания заложников, переживших теракт в Беслане в 2004 году: учеников, родителей, персонала школы №1.
Читать

Мама пишет на доске фразу: «Добро пожаловать в школу!». Я хожу, что-то прибираю. Вышла на улицу — никого из «наших» нет. Конечно, мы уже старшие классы (девятый), грех не опоздать. Полчаса ходила, искала одноклассников, никого не было. Батика встречала с Шалвой. Джульетты Георгиевны еще нет. Вообще никого из наших нет. Выхожу во двор. Ну, вот, стали потихоньку собираться. А вот и Дреева! Она в панике: туфли натерли, нужна вата. Забежали к Маме. Там уже первоклашки сидят за партами, у всех банты, цветы. Все нарядные. Кто-то снимает на камеру своих драгоценных чад, Кто-то делит между детьми шарики, они, по сложившейся традиции, сегодня должны улететь в небо. Я Мадине говорю, что завидую им: «Они такие маленькие и счастливые». Потом вышли во двор, там наши уже построились. Ну, мы рванули к ним. Все стоят, разговаривают, в ожидании начала линейки. Мы с Кристиной и Дзерой обсуждаем дзерину кофточку…

Тут наш разговор обрывается. Где-то совсем близко раздались выстрелы. Я повернула голову и увидела трех мальчиков бегущих к выходу, а за ними человека в камуфляже и с черной густой бородой. Он бежал за мальчиками и стрелял в воздух. Я подумала: «Кто-то плохо шутит, наверное, розыгрыш или опять какая-то проверка». Эти мысли сразу же пропали, когда со всех сторон началась стрельба и нас погнали в сторону котельной. Мы сбились в кучу. На асфальте валялись потоптанные букеты, туфли, сумки. Мы сидели у стены котельной. Люди паниковали. Они приказали нам молчать и подходить к спортзалу. Люди не подходили к двери спортзала, а просто кинулись туда. В голове почему-то все время вертелось правило, которое нам всегда твердили учителя: «В чрезвычайной ситуации главное — не паниковать». Конечно, это, правда, но не паниковать было невозможно. Это чувство охватывало все тело, весь разум, все сознание. Хотелось бежать куда-то в толпу, подальше, где-нибудь спрятаться, скрыться. Повторяла себе: «Все сейчас кончится, это только сон». Всегда, когда я слышала эти фразы в голливудских фильмах, я смеялась над американцами, но сейчас было совсем не до смеха. Это был не страх, это было желание жить.

Агунда Ватаева (9-й класс)

1.jpg
Родственники заложников. (ТАСС)

Для меня все три дня в захваченной школе слились в один. Кто-то помнит каждую минуту. Моя психика сработала так, что я не помню практически никаких деталей. После расстрела отчима наступил какой-то транс. Самое четкое воспоминание — это панический липкий страх, который нельзя показывать, и хроническая жажда. Пить нам не давали, есть тоже. Но есть никому и не хотелось, а вот отсутствие воды сказывалось существенно. Особенно страдали малыши. Они просто не понимали, что происходит. Очень хорошо помню маленького мальчика, который в середине второго дня кинулся перед матерью на колени и сквозь слезы стал умолять дать ему воды. Террористы смотрели на это и смеялись.

В первый день была надежда. Во второй — апатия. К утру третьего дня большинство из нас смирилось с тем, что не уйдет из школы живым. Мне кажется, что к третьему дню я находился уже в полуобморочном состоянии. Все виделось сквозь пелену и воспринималось как через какой-то фильтр. Террористы к этому времени стали очень злыми, но их злость тоже уже воспринималась с апатией. Дети плакали и устрашающие выстрелы в воздух, которые до этого пугали и заставляли замолчать, уже не действовали. А потом был взрыв, и в стене школы открылся спасительный выход на улицу. Мы все бросились бежать, и я, и мама, и братик. Мама бежала последней. В какой-то момент я хотел поменяться с ней местами, но почувствовал жгучую боль в ключице. Очнулся я уже в больнице. И, несмотря на то, что врачи несколько дней обещали мне, что мама скоро придет, я сразу понял, что ее больше нет. Уже позже мне объяснили, что у нее тоже были ранения, но в отличие от моих они оказались смертельными. Маму и отчима похоронили рядом в одной могиле. Мы с Кирюшей остались на попечении бабушки.

А дальше начался самый настоящий кошмар. Казалось, что до трагедии была жизнь, а теперь — лишь ее подобие. Состояние, когда не понимаешь, зачем ты остался жив, и постоянно винишь себя в смерти других. Это очень сложно, каждый день, открывая глаза, чувствовать вину и быть не в состоянии что-либо с этим сделать. Бабушка водила нас к психологу, мы поехали на курортное лечение, но ничего не помогало. Кирюша говорил, что к нему ночью приходят дяди с автоматами и боялся оставаться в комнате один. Идти в школу он отказался наотрез. Мы оба перешли на домашнее обучение, как и большинство детей, побывавших в той школе. Так я закончил одиннадцатый класс и понял, что нужно уезжать. Невозможно было находиться в этом городе, ставшим вечным призраком трагедии. Здесь никогда не прекратится траур. След его остался навсегда, потому что в каждой второй семье погиб ребенок. Я решил поехать в столицу и никому не говорить о том, что я из Беслана. Когда люди слышали, что я оттуда, они всегда начинали сочувствовать. А сочувствие еще больше напоминало о произошедшем.

Рассказ одного из заложников «Российской газете», 2011 год

В Великую Отечественную я девочкой была. Это было страшно. Но тогда я, наверно, плохо поняла, что значит «страх».

Это был 25-й год моего директорства. Я и училась в этой школе, и работать меня сюда прислали. Начала с начальной школы: начальные классы, потом завучем, У меня все награды есть! У меня была така-ая красивая жизнь! Я бы заново прожила каждый ее день. Но только не это первое сентября. Не первое сентября четвертого года.

Я отказалась от директорства. Я сказала, что не смогу. У меня такое было состояние… Вам не понять, и не хочу, чтоб вы понимали. И не дай Бог, чтоб вы меня поняли. Это, это… Десять лет скоро будет… Еще ни одного часа, ни одного мгновения нет, чтобы я об этом не думала, чтобы я не видела перед собой детей, умирающих с голоду и без воды. Падают дети, на меня смотрят! Я же старше всех, я же главнее всех! А я ничего не могу сделать. Ничего не могу.

2.jpg
Спортзал. (РИА Новости)

Я унижалась перед этими… Террористами. Я даже слово это ненавижу! Я стояла перед ними на коленях, когда зашел Аушев — это были переговоры. Он меня, правда, поднял, я ему благодарна, он меня за руку взял и посадил на диван. Они в учительской расположились. У нас такая учительская была — просто дом отдыха! Я принесла накидки, на диваны набросить. Это было чудо! И что они сделали с моей школой?! Я не хочу видеть ее в таком виде! Я любовалась раньше своей школой, хоть она и была старая… Я ею любовалась! Я была от нее без ума! А теперь я просто отворачиваюсь, когда проезжаю мимо.

Если бы меня спросили, я б назло всем врагам из нее сделала куклу! Заменила бы окна, крышу, изменила фасад, и сделала бы на этом месте новую школу! Я бы очень этого хотела.

Рядом сидел мой Рубаев Хасан. Я его никогда не забуду. Он мне помогал. Он остался на второй год в шестом классе. Он ко мне подсел и говорит: «Лидия Александровна, вы меня оставите на второй год?» Я говорю: «Хаса-ан, да ты что? Ты же у меня герой! Никогда!» Вы бы видели эти глаза, эти счастливые глаза… Взрывы огромнейшие, сильнейшие, а он от радости перескочил через весь зал к моей внучке: «Залина! Меня Лидия Александровна не оставит на второй год!»

Он погиб. Очень много детей погибло.

Лидия Цалиева, бывший директор школы № 1

Мне показалось, что там было десять боевиков и с ними две женщины. Эти женщины в первый день ходили и отбирали у всех мобильные телефоны. Говорили, что, если кто-то спрячет телефон, убьют и еще 20 человек расстреляют за это. Потом эти женщины куда-то исчезли, и я их больше не видела. Все боевики были без масок, только один маску не снимал. Еще там был один с таким страшным глубоким шрамом на шее — он был самый добрый. А другой, с длинной бородой, кажется, их главарь — злой. Когда у кого-то из женщин оголялась, например, нога выше колена, он кричал, чтобы прикрылись, стыдил и говорил, чтобы мы все молились Аллаху, потому что ислам — самая правильная вера. Мы все, конечно, и так молились своим богам.

Заложников было больше тысячи человек. Очень многие пришли на линейку с грудными детьми. В спортзале все сидели и лежали друг на друге. Боевики оставили посередине небольшой проход. У людей над головами протянули какие-то проволоки. На них подвесили бомбы.

Фатима Аликова, фотокорреспондент городской газеты «Жизнь Правобережья»

Я зашла в спортзал последняя. Сесть уже было некуда. Я прислонилась к столу. Зал был поделен пополам. Посередине лишь оставался узкий проходик, по которому туда-сюда ходили террористы. В этой толпе я пытаюсь найти своего ребёнка. И тогда одна из родительниц нашего класса мне крикнула: «Анета, Анета! Алана здесь». Я увидела дочь, и всё остальное было для меня неважно. Алана поползла мне навстречу и кричит: «Мамочка не ходи, они тебя застрелят». Мы встретились, обнялись, и как будто бы уже не так страшно стало.

Моя Милена плакала от жары, голода и жажды. Она вдавилась в меня так, как будто снова хотела залезть ко мне обратно в живот.

Пока боевики минировали зал, сидела и думала, как же я их вдвоём накрывать буду, случись что. А террористы ходили и говорили: «Молитесь, чтобы у нас всё получилось и вы выжили». Они говорили, если одного нашего убьют, мы 50 ваших расстреляем".

Анета Гадиева

3.jpg
Древо скорби на мемориальном кладбище. (Pinterest)

К утру пятницы [3 сентября] многие дети уже не приходили в сознание. Те, кто еще держался из последних сил, стали писать в ботинки и пить мочу. Сделают несколько глотков и плачут. Почти у всех потрескались и были искусаны в кровь губы, и моча начинала их разъедать. Я пыталась остановить детей, объясняя, что моча не утолит жажду, а они твердили одно: «Тетя Сима, дайте попить». Тогда я бежала в учительскую, где посменно отдыхали боевики, просила воды. А они говорили: «Иди, Сима. Так посидят».

Сегодня около полудня в спортзал пришел какой-то боевик и спросил: «Кто здесь повариха Сима? Пошли со мной. Там у тебя в холодильнике куры. Приготовишь. Мы есть хотим». Я встала у плиты, но в этот момент где-то раздался взрыв. Опять прибежал тот же боевик и приказал возвращаться в зал. Пока бежала, раздались новые взрывы — на этот раз уже из спортзала. Войти внутрь оказалось невозможно — рухнул потолок, на полу что-то горело. Я подхватила на руки двух окровавленных детей и побежала в столовую. Туда бежали и боевики, также держащие на руках раненых детей. В столовой мы оказались под перекрестным огнем. «Поставь детей в окна! — кричали боевики.— Иначе никто отсюда живым не выйдет!» А дети сами выглядывали в окна и кричали оттуда: «Не стреляйте пожалуйста. Это мы, дети!» Вместе с ними стояла в оконном проеме и я. Тоже кричала. Потом к окну подбежал какой-то мужчина в камуфляже и выдернул меня наружу.

Сима Албегова, школьный повар

На третий день рано утром мы вернулись в спортзал, и единственное свободное место было в центре зала, там, где сейчас цветы. Прямо над нами висела бомба. Я уснула. Проснулась от первого взрыва. Встала и вижу — все бегут в окна, в двери. Смотрю — сестра мертвая. Я маме говорю: мам, я тоже побегу. А там сидел террорист. Он не в камуфляже был, а в спортивной одежде, сидел с оружием, и я не могла пройти мимо. Так мы смотрели друг другу в глаза: он на меня, а я на него. Какая-то женщина увидела это, притянула меня к себе, обняла и глаза мне закрыла. А он убежал в дверь. Потом слышу, мама меня зовет — террористы сказали всем, кто остался живой, идти в столовую. Мама зовет, а я не могу из-под женщины вылезти — то ли она умерла, и мышцы застыли, то ли просто меня сильно держала. Мама помогла мне выбраться, и мы пошли в столовую.

Самое сильное, что я оттуда вспоминаю, это запах тления. Мне часто этот запах слышится, даже в метро недавно в Москве, когда шли ремонтные работы, или когда сваривают железо. Только я его чувствую — у меня сразу школа перед глазами, сразу вспоминается.

Еще помню, что, когда шла, было мягко под ногами. Я потом уже осознала, что могла идти там по людям, по мертвым, живым. Места не было свободного, все просто шли по людям.

Ира Гуриева, 1 сентября 2004 года пошла во 2-й класс

распечатать Обсудить статью
Источники
  1. Изображение анонса и лида: AP