• 4 Мая 2019
  • 1740

Суд над Эмилем Золя

Открытое письмо президенту Франции Феликсу Фору, в котором писатель подробно анализировал «дело Дрейфуса», принесло ему не меньше славы, чем написанные романы.
Читать

А. Кузнецов: Осень 1894 года. У французского генерального штаба возникли обоснованные подозрения, что к потенциальному противнику уплыла некая секретная информация. Дело в том, что уборщица, работавшая в германском посольстве в Париже, завербованная специальными службами, в мусорной корзине военного атташе Макса фон Шварцкоппена обнаружила измятый, надорванный листок, который впоследствии получил название «бордеро». Это был сопроводительный список описания секретных документов, которые предлагались германскому военному атташе.

Начались поиски предателя. Один из офицеров французского генерального штаба был полностью уверен, что почерк, которым написано бордеро, принадлежит капитану Альфреду Дрейфусу.

Стоит отметить, что для многих кандидатура капитана была вполне подходящей. Во-первых, Дрейфус был эльзасцем, полуфранцузом-полунемцем. Во-вторых, евреем. В-третьих, достаточно нелюдимым человеком, что, как известно, в военной среде не очень ценится. Ну и, наконец, выражаясь современным языком, он был «пиджаком», то есть не кадровым офицером.

С. Бунтман: Военным инженером.

А. Кузнецов: Да.

Довольно быстро, буквально в течение пары месяцев, было проведено следствие. Подчерковедческая экспертиза заключила, что на бордеро почерк Дрейфуса. Закрытым судом, то есть без присяжных, без какой бы то ни было состязательной процедуры, Дрейфус был признан виновным, приговорен к каторге и сослан на Чертов остров.

Как написал один из его биографов, капитан, скорее всего, сгинул бы в ссылке, не окажись у него очень преданного и энергичного брата Матье, который сразу же включился в борьбу, постепенно начал вытягивать различные неувязки в этом деле. Плюс некоторые офицеры, которые тоже пришли ему на помощь. Собственно говоря, «дело Дрейфуса» — это борьба за пересмотр, за признание того, что была допущена судебная ошибка.

Стоит отметить, что в этой борьбе французское военное министерство заняло совершенно категорическую позицию неприятия ничего. Даже когда были предъявлены достаточно веские доказательства в пользу того, что автором бордеро является майор французской армии, потомок венгерских аристократов Фердинанд Вальсен Эстерхази, военное министерство решительно отказалось принимать во внимание эту версию. Правда, была проведена некая имитация судебного разбирательства, в результате которой Эстерхази был оправдан. При этом неоднократно делались заявления, скажем так, общего порядка: «Мы не позволим порочить нашу армию, бросать тень на честного офицера. Дрейфус виновен. И это больше не подлежит обсуждению».

С. Бунтман: Да.

ФОТО 1.jpg
Гражданская казнь Дрейфуса, 1895 год. (wikipedia.org)

А. Кузнецов: Ну и, конечно, мощнейшим усилением общественной борьбы стало знаменитое выступление Эмиля Золя «J’accuse» — «Я обвиняю». Кстати говоря, заголовок статьи, которая появилась в газете «L'Aurore», принадлежал не писателю, а издателю газеты, впоследствии знаменитому Жоржу Клемансо.

Текст письма «Я обвиняю» любой желающий без труда сможет найти в интернете. Мы же остановимся на том, что стало существенным для суда над Золя: «Могли ли мы надеяться, что военный трибунал обжалует решение, вынесенное ранее другим трибуналом?

Я не говорю даже о составе судей на процессе. Не обуславливает ли покорность дисциплине, которая буквально в крови военных людей, надежду на справедливый приговор? Говоря «дисциплина», мы подразумеваем «повиновение». Раз уж даже военный министр, очень значимое лицо, публично объявил о необратимости приговора, возможно ли, чтобы военный суд мог отменить его? Даже с точки зрения военной иерархии это совершенно невозможно. Своим выступлением генерал Бийо внушил судьям, что они должны выносить приговор без долгих рассуждений, как солдаты, идущие в сражение. Их предвзятое мнение, которого все они придерживались, было таковым: «Дрейфус был осужден за измену военным судом, следовательно, он виновен, и мы, военные судьи, не можем оправдать его; вместе с тем мы знаем, что признать Эстерхази виновным — значит оправдать Дрейфуса». И ничто не могло изменить ход рассуждений судей.

Они вынесли несправедливый приговор, который теперь отягощает действие любых военных судов, и который, отныне, ставит под сомнение любые их решения. Допустим, в первый раз судьи оказались некомпетентными, но во второй раз преступный умысел судей очевиден».

Ну, а дальше в статье Золя следуют слова, за написание которых его, собственно, и обвинили: «Я обвиняю, наконец, военный суд первого созыва в том, что он нарушил закон, осудив обвиняемого на основании утаенной улики (речь идет о том, что последним гвоздем в гроб, фигурально выражаясь, Дрейфуса стали, как потом выяснилось, фальсифицированные документы, которые были представлены суду в обход законной процедуры), и военный суд второго созыва в том, что он по приказу сверху покрыл оное беззаконие и умышленно оправдал заведомо виновного человека, нарушив, в свою очередь, правовые установления.

Выдвигая перечисленные обвинения, я отлично понимаю, что мне грозит применение статей 30 и 31 Уложения о печати от 29 июля 1881 года, предусматривающего судебное преследование за распространение лжи и клеветы. Я сознательно отдаю себя в руки правосудия.

Что же касается людей, против коих направлены мои обвинения, я не знаком с ними, никогда их не видел и не питаю лично к ним никакого недоброго чувства либо ненависти. Для меня они всего лишь обобщенные понятия, воплощения общественного зла. И шаг, который я предпринял, поместив в газете это письмо, есть просто крайняя мера, долженствующая ускорить торжество истины и правосудия.

Правды — вот все, чего я жажду страстно ради человечества, столько страдавшего и заслужившего право на счастье. Негодующие строки моего послания — вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных, и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях!

Я жду».

То есть Золя сам подсказал своим противникам, как они должны действовать. Однако военный министр Бийо не хотел заглатывать этот крючок. Он, будучи человеком осторожным, прекрасно понимал, что этот процесс может оказаться совсем не таким, каким его хотелось бы видеть военному министерству. И он, судя по всему, был склонен сделать вид, что не заметил этого обращения и этих обвинений.

Но дело в том, что и Золя, и Клемансо сделали все возможное для того, чтобы эта статья не осталась в тени. Когда специально отпечатанный номер поступил в продажу, то за несколько часов было продано 300 тысяч экземпляров.

С. Бунтман: Абсолютно фантастическая цифра.

А. Кузнецов: При этом очень повысило продажи то, что некоторые патриотические личности, лавочники, например, в складчину покупали у мальчишки целый тюк газет и тут же его публично сжигали. То есть не все проданные экземпляры были прочитаны. Некоторые превратились в символические костры и факелы. Но, конечно, основные тезисы статьи были на слуху.

ФОТО 2.jpg
Открытое письмо Золя «Я обвиняю». (wikipedia.org)

Началась совершенно жуткая вакханалия антисемитизма (применительно к Дрейфусу). О Золя практически никто из правой прессы не писал без упоминания о его итальянских корнях.

С. Бунтман: Дзола.

А. Кузнецов: Совершенно верно. Его отец был наполовину итальянцем, мать — чистокровной француженкой. То есть Золя — итальянец лишь на четверть, но это никого не волновало. Все говорили о том, что писателю не дорога Франция, что он — безродный космополит и так далее. Вот, например, что по поводу предстоящего суда написал один из «королей» тогдашней консервативной журналистики, некто Дрюмон: «Ходят слухи, что для воздействия на судей готовятся манифестации в защиту сторонников предателя, которые будут происходить на улицах и даже в помещении суда. Манифестации эти организуются на еврейские деньги, награбленные за двадцать лет безнаказанного обирательства французов… А сегодня эти же агенты, эти же закоренелые преступники измышляют всяческие махинации, чтобы нарушить общественное спокойствие и повлиять на совесть судей. Жители Парижа, честные патриоты не потерпят подобных провокаций. Они сами выполнят функции полиции».

В общем, призыв к погрому…

С. Бунтман: Конечно.

А. Кузнецов: …который был услышан.

Подготовка к судебному процессу проходила в атмосфере совершенно фантастического раскола во французском обществе. Разлад возник в семьях: женщины прогоняли своих мужчин за то, что те придерживались, скажем так, не той позиции. Одним словом, обстановочка была, что называется, хоть ножом режь.

7 февраля 1898 года начался процесс. Он продолжался почти месяц. Были выбраны присяжные заседатели, от которых в этом деле зависело очень многое. Ими оказались совершенно обычные, типичные парижане: 2 торговца, 2 лавочника, 2 рабочих, 2 рантье, подрядчик, кожевенник, чиновник и содержатель небольшого трактирчика. Вот такая публика, представляющая собой своеобразный срез рабочих и мелкобуржуазных слоев французского общества.

Итак, суд. К нему были привлечены два человека: собственно, автор статьи Эмиль Золя и выпускающий редактор газеты «L'Aurore» по фамилии Перрен. Поскольку Золя был «главным виновником», его защищала целая бригада адвокатов во главе с Фернаном Гюставом Гастоном Лабори.

Таким образом, в суде столкнулись две позиции. В планы обвинения входило свести весь процесс к обвинению Золя и редактора Перрена в том, что они допустили оскорбление суда — позволили себе написать, что суд по приказу сверху покрыл беззаконие. Лабори и его команда, соответственно, стремились к противоположному: не имея доказательств, они настаивали на том, что социальная функция любого писателя заключается в том, чтобы будоражить общественную совесть, привлекать внимание людей к явно творящемуся беспорядку.

Стоит отметить, что хотя суд и обвиняли (несомненно, справедливо), председатель суда Делегорг был человеком предубежденным. Это отлично видно по тому, как он затыкал адвокатов и, наоборот, создавал комфортные условия для прокурора. Но тем не менее даже он позволил процессу перейти к обсуждению сути тех обвинений, которые предъявил Золя: виновность Эстерхази, предубеждение военных судей, позиция военного министерства и армии в целом.

В суд было вызвано огромное количество свидетелей, в том числе высокопоставленных военных: действующий военный министр, предыдущий военный министр, начальник генерального штаба, несколько десятков офицеров — словом, все те, кто имел хоть малейшее отношение к «делу Дрейфуса». Нельзя не сказать о позициях, которые заняли некоторые из них: кто-то просто не явился, кто-то добыл справку от врача, одному из офицеров прямо в зале суда стало плохо, и он был освобожден от дачи показаний. Те же свидетели, кто все-таки почтил суд своим присутствием, либо выступали с очень хлесткими по форме, но абсолютно бессодержательными заявлениями, либо, как майор Эстерхази, гордо молчали.

ФОТО 3.jpg
Эмиль Золя за чтением газеты «L'Aurore», 1895 год. (wikipedia.org)

Вот небольшой отрывок из статьи, которая написана, как говорится, по горячим следам. 1898 год. Русский журнал «Мир Божий»: «На сторонѣ Золя было только сочувствіе лучшихъ людей Франціи, ученыхъ, литераторовъ и политическихъ дѣятелей, пользующихся безукоризненною репутаціей, но на противоположной сторонѣ была власть, опирающаяся на весь свой авторитетъ, и толпа, загипнотизированная словами: «Честь арміи», «Безопасность Отечества» и т. п. Разнуздывались самыя дикія страсти и толпа съ криками «Vive l’armée!» бросалась разорять лавки и магазины и бить прохожихъ — однимъ словомъ, разыгрывались возмутительныя сцены насилій, напоминающихъ средніе вѣка и недостойныхъ ни цивилизованной націй, ни конца XIÎ вѣка, гордящагося своимъ прогрессомъ.

По мѣрѣ того какъ, благодаря искусству талантливаго защитника Золя, адвоката Лабори, на судѣ раскрывались злоупотребленія и правонарушенія, допущенныя въ дѣлѣ Дрейфуса, озлобленіе властей, защищающихъ неприкосновенность «chose jugée», все возрастало и въ странномъ поведеніи предсѣдателя, нѣкоторыхъ свидѣтелей и прокурора и даже въ упорномъ молчаніи присяжныхъ, не обращающихся къ суду ни съ какими вопросами для разъясненій сути дѣла, можно было заранѣе усмотрѣть исходъ процесса. Но самымъ характернымъ фактамъ въ этомъ отношеніи явилось обращеніе генерала Буадефра, начальника Главнаго штаба, къ присяжнымъ. Онъ такъ-таки напрямикъ заявилъ имъ, что весь Генеральный штабъ и все военное Министерство выйдутъ въ отставку, если только они осмѣлятся вынести Золя оправдательный приговоръ и этимъ докажутъ что они оправдываютъ его сомнѣнія въ непогрѣшимости военныхъ судей, осудившихъ Дрейфуса».

Золя выступал 22 февраля. Выступал очень взволнованно. Вообще, ему, как человеку внешне довольно сдержанному, все это давалось очень нелегко. Вот как описывал его на процессе один из журналистов: «Он покусывает набалдашник трости, проводит рукой по шее, перебирает энергично пальцами, словно пианист перед концертом, протирает пенсне, притопывает левой ногой, поправляет воротничок, смотрит вверх, подкручивает усы, хлопает себя по колену, качает головой, раздувает ноздри, поворачивается то вправо, то влево — и все это одновременно и непрерывно. Скажут: мелочи. Согласен. Но любопытно знать эти мелочи, показывающие, какое неистовое возбуждение испытывает этот человек».

В эмоциональном (не только по манере, но и по содержанию) выступлении Золя как таковой защитительной речи не было. Все сводилось к тому, что его задача, как писателя, — привлечь внимание общества к творящейся несправедливости. Если он это сделал, то, считай, миссию свою выполнил. И так далее, и так далее.

В итоге его сочли виновным и приговорили, как пишет журнал «Мир Божий»: «Как известно уже читателям из газет, к Золя применена высшая мера наказания: он приговорен к тюремному заключению на один год и уплате 3.000 франков штрафа». Что касается Перрена, то его приговорили к четырем месяцам тюрьмы и тысячи франков штрафа.

Адвокат Лабори тут же составил кассационную жалобу. Ее рассмотрели, но исполнение приговора при этом не приостановили.

В тюрьму Золя садиться не хотел и не собирался. От греха подальше он просто-напросто сбежал.

С. Бунтман: Да.

А. Кузнецов: Перебрался в Англию. Пока он, что называется, отсиживался, в «деле Дрейфуса» происходили всякие драматические перемены. В результате с капитана были сняты все обвинения, он был восстановлен в армии и награжден орденом Почетного легиона.

Статья основана на материале передачи «Не так» радиостанции «Эхо Москвы». Ведущие программы — Алексей Кузнецов и Сергей Бунтман. Полностью прочесть и послушать оригинальное интервью можно по ссылке.

распечатать Обсудить статью