Максимилиан Робеспьер был диктатором, но не все диктаторы одинаковы. Бывают безусловные, практически ничем, кроме собственных представлений о должном, не ограниченные. Им не нужно согласовывать и «продавливать», уговаривать сторонников и находить компромиссы. Такой власти у Робеспьера не было. Даже после расправы над противниками слева (эберисты) и казней правых (дантонисты) оставались Сен-Жюст и Кутон, Колло д’Эрбуа и Карно, без чьей поддержки он не мог чувствовать себя уверенно. А разногласия случались; причём, как ни покажется на первый взгляд парадоксальным, чуть ли не чаще, чем во времена жёсткого противостояния с Дантоном и Эбером.
Кроме того, всем было очевидно, что сами собой казни не закончатся, что для их прекращения необходимо остановить их движитель. С кровожадностью народа поделать ничего было нельзя, но можно было попытаться разделить заряд и детонатор. Детонатором был Робеспьер.
8 термидора II года республики (26 июля 1794 года) Робеспьер выступил в Конвенте. Он обвинил своих оппонентов в интриганстве: «Одно его (Робеспьера. — А. К.) существование является для них предметом страха, и они задумали отнять у него право защищать народ вместе с жизнью…» При этом он недвусмысленно дал понять, что не собирается оставаться в долгу: «Как перенести мучения от вида этих предателей, из которых кто более, а кто менее ловко скрывает свои мерзкие души под покровом доблести или дружбы — но все они поставят потомство в затруднение решить вопрос, кто из врагов моей страны был самым подлым или самым жестоким!» При этом Неподкупный отказался назвать конкретные имена, и Конвент решил, что он таким образом требует карт-бланш на новые расправы. Этим Робеспьер подписал себе и своим сторонникам приговор. Счёт пошёл на часы.
Вероятно, Робеспьер собирался обнародовать список заговорщиков на следующий день; скорее всего, это должен был сделать его верный соратник Сен-Жюст. Тем временем заговорщики, возглавляемые Фуше, Тальеном и Баррасом, сумели склонить на свою сторону нерешительных депутатов Конвента, и 9 термидора ни Робеспьеру, ни кому-либо, представлявшему его, просто не дали выступить.
Всё решилось в ночь с 9-го на 10-е. Коммуна Парижа, поддерживавшая Робеспьера, попыталась поднять восстание, но Конвент действовал успешнее. Ему удалось использовать недовольство парижских рабочих новым «максимумом» — ограничением заработной платы, принятым Коммуной несколькими днями ранее. Около двух часов утра всё было кончено. Раненого Робеспьера (он то ли пытался покончить с собой, то ли получил пулю при аресте) перевязали, чтобы ничто не помешало отправить его на гильотину через несколько часов вместе с двумя десятками его наиболее последовательных сторонников. 11-го казнили более семидесяти активистов Коммуны. Переворот, вошедший в историю как Термидорианский, свершился.
Террор на этом не закончился, просто на смену якобинскому пришёл «белый» террор победителей. Пришёл не сразу, первые месяцы термидорианцы ещё не были уверены в своих силах. Однако к началу зимы появилось ощущение твёрдой почвы под ногами, и отряды нарядно одетой молодёжи — мюскаденов (буквально — «пахнущие мускусными духами»), вооружённых дубинками, принялись устанавливать «контрреволюционный порядок».
В 1795-м будет принята очередная Конституция, которая отменила некоторые завоевания пика революции — например, всеобщее избирательное право, право на труд и всеобщее образование. Исполнительную власть получила Директория, состоявшая из пяти человек; разумеется, в той или иной степени все они были термидорианцами. Внешние войны продолжались, гражданской войне в Вандее не видно было конца, экономические проблемы никуда не делись, народ по-прежнему требовал хлеба, а заговоры — как роялистские, так и якобинские — не заставили долго себя ждать.
Молодой военный, скакнувший в конце 1793-го, благодаря блестяще проведённой операции по штурму мятежной крепости, из капитанов сразу в бригадные генералы, а после термидора чуть было под горячую руку не казнённый за связь с якобинцами, искал нового применения своим талантам. Генерала звали гражданин Бонапарт.