• 14 Марта 2019
  • 5473
  • Эксмо

«Колумбайн»: апокалиптические сны

В 1999-м произошла одна из страшнейших трагедий в истории США. Два подростка совершили вооруженное нападение на школу «Колумбайн». Книга Дейва Каллена развеивает мифы о преступниках и их жертвах.
Читать

Пересекающиеся орбиты,
театральные убийства и лживый сценарий


Трагедии продолжают происходить. Когда нас потрясает очередной ужас, на экране телевизора возникают трогательные видеоролики, в которых за тридцать секунд рассказывается о недолгой жизни той или иной жертвы. Я сразу же хватаюсь за пульт, и мой большой палец нависает над кнопкой быстрой прокрутки, чтобы не просматривать эти кадры и не впускать жертв в свое сознание. Но время от времени какой-нибудь из рассказов все-таки привлекает мое внимание — он слишком трогает, чтобы отказываться от его просмотра. Виктория Ли Сото, учительница из Ньютона погибла, защищая первоклашек в 2012 году. Крис Минц, бывший пехотинец, в которого выстрелили три раза, когда он пытался спасти сокурсников в колледже в городке Ампква, штат Орегон, в 2015 году. Он выжил. Так что иногда я смотрю эти ролики. И тогда я рискую получить рецидив.

Горе — странная вещь. Оно протекает непредсказуемо и непоследовательно: иногда горе не обостряется, когда раздражитель силен, а потом вдруг охватывает тебя из-за какого-нибудь пустяка. Когда в разговоре с одной из тех, кто пережил трагедию «Колумбайн», я признался, что прокручиваю те самые рассказы о жертвах, показывать которые по телевидению призывал сам, она отругала меня, ведь я их все-таки смотрю, хотя знаю — они действуют на мое состояние губительно.

Раньше я страшился другой опасности — той, которую могли повлечь за собой несколько лет погружения во внутренний мир убийц. Но мои опасения не оправдались. Исследование психики Эрика — как изучение болезни при помощи микроскопа. Он не проник внутрь меня. Дилан просочился в мою душу незаметно. Когда я писал книгу, описание сцены заупокойной службы по нему было для меня вторым по трудности. Я плакал, жалея его родителей и брата, а также преподобного Дона Марксхаузера, ибо знал, чего эта служба будет ему стоить. Позднее я понял, что скорблю и по Дилану. Какой милый любящий мальчик. На протяжении большей части своей жизни. Это потрясло, но я не понимал, как это меня мучает. Подросток, сбившийся с пути, его можно было спасти. Теперь я осознаю, что мои чувства к нему всегда были именно таковы, даже когда я его ненавидел — просто тогда я этого не осознавал.

Но скорбь по Дилану бледнеет перед скорбью о тех, кто уцелел. Потому что с ними я встречался. Самым кошмарным днем в моей жизни было 21 апреля 1999 года. День после трагедии в «Колумбайн». Разумеется, убийства меня ужаснули, но о случившемся тогда было мало информации. Ясно помню, как в четыре часа дня 20 апреля, во время брифинга для прессы в Клемент-парке, имена погибших зачитывал шериф Стоун, стоящий на зеленой траве на расстоянии вытянутой руки от меня. Я шумно выпустил воздух, поймал на себе косой взгляд, содрогнулся и почувствовал, как у меня отвисает челюсть. Я был не в силах закрыть рот. Затем ничего. Ну же, давай работай! — кричал мой мозг. Все оказалось намного, намного хуже, чем я предполагал. Давай работай.

Я опять попытался вообразить то воздействие, которое случившееся оказало на всех этих людей, но кто они? Парни? Девушки? Учителя? Кто их родные и как все это повлияет на них? Я не мог представить себе ничего или вызвать в душе какое-нибудь чувство, которое соответствовало бы всему ужасу того, что произошло. Мозг будто онемел.

ОБЛОЖКА.jpg
Обложка книги Дейва Каллена. (Эксмо)

Я думал, что тяжелее всего увидеть отцов и матерей тех, кто был убит. Но нет, потерянные подростки с отсутствующими взглядами — вот что самое страшное. Толпы уцелевших, которые спаслись от выстрелов и гадали почему. Утром следующего дня они устало бродили по вестибюлю церкви «Свет Мира» в ожидании первого официального собрания. Я узнал этих подростков. Вчера я видел, как они бегают, кричат, громко плачут и горячо сжимают друг друга в объятиях. Уровень адреналина зашкаливал. Но за одну ночь их словно подменили. Сухие глаза, невнятная речь, отсутствие эмоций, некрепкие объятия. Но больше всего пугала всеобщая молчаливость. Обычно от детей исходит ощутимая энергия — достаточно одной-единственной их компании войти в кинозал, и ты чувствуешь, как ток этой энергии отражается от стен. Меня же окружала тысяча подростков, но, если бы я закрыл глаза, мне бы показалось, что я совершенно один.

Особенно это касалось мальчиков — их едва можно было узнать. Они уже все знают? Они напуганы? Мне стало страшно. Я не мог придумать, как сформулировать вопросы. И не хотел быть тем придурком, который станет говорить, что именно они должны сейчас чувствовать.

Потом, в Клемент-парке, когда они снова сбились в стайки, мне пришла в голову мысль. Я заговорил с группой мальчиков и, кивнув в сторону другой компании, заметил, что они, похоже, не плачут. И этого хватило, чтобы их прорвало. Они наперебой начали рассказывать, как и когда слезы вдруг иссякли, словно кто-то выключил кран. Весь день я выслушивал одну и ту же историю — сроки и ситуации менялись, но одно оставалось неизменным: без какого-либо внешнего раздражителя, без предупреждения, без объяснений, просто бах, и все эмоции отключились. Это привело их в ужас. Некоторые пытались плакать; одна девушка сказала, что чувствует себя так, словно ее личность отделилась от нее, как будто куда-то улетела из ее тела и парит в воздухе где-то далеко — и как ее вернуть? Вот-вот! — закричали ее друзья. Именно так они себя чувствуют.

Они испытывали такое облегчение от того, что могут признаться в этом взрослому. Они надеялись, что я смогу все объяснить. Это нормально? Как долго это продлится? Они задавали мне те самые вопросы, которые хотел задать им я. И еще одно, о чем они наверняка думали, но страшились произнести вслух: станет ли им лучше? Чувства, конечно же, к ним вернутся, но не станет ли нанесенный ущерб необратимым? Слава богу, они так и не спросили этого.

В то утро фокус моего внимания переместился с погибших на живых. Я все еще не до конца усвоил, что это значит — пятнадцать смертей, тринадцать убитых и двое убийц. Мне стало их ужасно жаль: кем бы они ни были, их уже не спасти. А передо мной находились две тысячи детей, им грозила опасность, но им, к счастью, еще можно было помочь.

Люди часто спрашивают, что заставило меня потратить на трагедию «Колумбайн» более десяти лет. Причина кроется в том дне и тех подростках. Тогда я не рассматривал это как материал для книги, но знал, что останусь с этими людьми надолго. В конечном итоге мною двигал поиск ответов на два вопроса. Один был — почему? Он сводил меня с ума. Но вопрос, который заставил меня действовать и поддерживал столько времени, был другим: что станет с этими двумя тысячами подростков?

Я недооценил боль, которая передалась от них мне самому, и тот свет, который они принесли в мою жизнь. Я посвятил эту книгу семьям тринадцати погибших из-за их утрат и Патрику Айрленду, потому что он придавал мне сил. Его выздоровление было поразительно, а потом я познакомился с ним лично. Это настоящий подарок. Он рассказывал мне и о хорошем, и о плохом, и все без тени притворства или самолюбования. Каждый раз, когда я слушал парня на протяжении сначала месяцев, потом лет, он оставался невозмутимым и никогда не терял сил. Я черпал силы в несгибаемости духа, которую он излучал. Если он может преодолевать все, что выпало на его долю, с достоинством, смирением и радостью, то свое дело могу свершить и я.

распечатать Обсудить статью
Источники
  1. Фото лида и анонса на главной странице: www.history.com