«Под ударением» — последний изданный при жизни Сьюзен Зонтаг сборник её эссе. В него вошло более сорока текстов, написанных и опубликованных с 1982 по 2001 год. Тексты, неизменно эмоциональные и лирические, складываются в единую картину её неповторимого видения мира искусства и своего места в нём.

Пока мы существуем, мы всегда где-то находимся. Ноги — всегда где-то, упираются в землю или бегут. Разум, это хорошо известно, обладает склонностью странствовать. Разум, испытывает он недостаток витальности или полнится сокровенной силой, может быть в прошлом и настоящем или в настоящем и будущем. Или же — там и здесь. По причинам вполне объяснимым создание величайших произведений искусства в течение последнего с небольшим столетия было часто сопряжено в исключительно высокой степени с талантом мысленного пребывания в двух местах одновременно. Вдохновляясь пейзажами, которые он запечатлевал на юге Франции, Ван Гог писал своему брату Тео, что «в действительности» находится в Японии. Молодой поэт из Ленинграда, ничего пока не опубликовавший, отбывающий ссылку с принудительными работами в деревне на Крайнем Севере, близ Белого моря, — на дворе январь 1965 года, — узнав о смерти Т. С. Элиота в Лондоне, садится за стол в своей заледеневшей избушке и в течение суток сочиняет длинную элегию Элиоту, которая воспринимается и как дань живому и здравствовавшему в ту пору У. Х. Одену (пишущий по-русски поэт перенимает интонацию и ритм оденовской элегии Йейтсу).

[Сборник: Иосиф Бродский ]

С замечательной элегантностью он говорил, что не слишком страдал в те полтора года северной ссылки, что ему нравился сельский труд, особенно разгребать навоз (это он считал одной из самых честных и достойных работ из всего, что ему выпало, — вся Россия погрязла в дерьме), и что он написал в ссылке немало стихов. Затем, спустя несколько лет, вернувшись в родной Ленинград, Иосиф Бродский, по собственному меткому определению, «переменил империю». Это произошло внезапно, в один день, и совершенно против его воли — помимо всех прочих утрат, отъезд за границу разлучил единственного любимого сына с пожилыми родителями, которым, усугубляя наказание изгнанника-поэта, советские власти многократно отказывали в выездной визе, делая невозможным даже краткую встречу, скажем, в Хельсинки; они умерли, так и не повидавшись. Горе, которое он переносил с великим негодованием, великой стойкостью.

Даже предписанное ему «комитетом» изгнание он обратил в независимый импульс:
А что насчёт того, где выйдет приземлиться,
— Земля везде тверда; рекомендую США.

Он приземлился среди нас, как ракета, пущенная из другой империи, благодатная ракета, заряженная не только его гением, но и возвышенным, строгим понятием о предназначении поэта в его родной литературе. (Осознание своего предназначения обнаруживается и среди прозаиков — вспомним, как воспринимали нравственный и духовный долг писателя Гоголь и Достоевский). Замечательные способности помогли Бродскому освоиться в Америке — его огромная энергия и самоуверенность, ум, ирония и безмятежность. Однако при всей искрометности связей со ставшей ему родной Америкой, достаточно было наблюдать Бродского в обществе других русских изгнанников и эмигрантов, чтобы понять, насколько же глубоко, однозначно русским он оставался. И насколько же щедрой была его готовность говорить и дружить с нами, делиться с нами своим талантом.

Такую гибкость и обходительность уместно было бы назвать космополитизмом. Однако настоящий космополитизм — это в меньшей степени отношение к пространству, чем отношение ко времени, особенно к прошлому (которое, конечно же, несравнимо больше настоящего). Последнее никак не связано с сентиментальным чувством, именуемым ностальгией. Напротив, это отношение безжалостное к себе, вследствие которого прошлое признаётся источником норм более строгих, чем предлагаемые в настоящем. Сочинять следует так, чтобы написанное нравилось не современникам, а предшественникам, не раз говорил Бродский. Можно не сомневаться, что Бродскому это удалось — соотечественники называли его единственным поэтическим наследником Мандельштама, Цветаевой и Ахматовой. Поднимать планку (как он это называл) — значило, не щадя себя, стремиться к высотам, достигнутым любимыми поэтами. Я думаю об Иосифе Бродском как о всемирном поэте, отчасти потому что не могу читать его по-русски, в основном же из-за удивительной широты, необычайной скорости и насыщенности его стихов — богатства аллюзий, культурных слоёв. Он утверждал, что «труд» поэта (он охотно использовал эту фразу) состоял в том, чтобы исследовать способности языка идти вперёд, лететь быстрее. Поэзия, говорил он, — ускоритель мышления. В этом состоял наиболее сильный из множества аргументов, которые он приводил в пользу превосходства поэзии над прозой, так как исключительно высоко ставил значение рифмы. Идеал мыслительного ускорения — ключ к его великим достижениям (и пределам) в прозе и в поэзии, признак его неизгладимого присутствия. Всякая беседа с ним, радостно вспоминал друг Бродского Шеймас Хини, «немедленно становилась вертикальным взлётом, и замедление уже не представлялось возможным».

В значительной степени его творчество можно объединить под рубрикой одного из стихотворений — «Назидание». Настоящие путешествия питали умственные странствия — с характерным для них головокружительным накоплением знаний и чувств, решимостью противостоять обману, саркастическим признанием в собственной уязвимости. Конечно, некоторые страны — всего четыре, — а также сочиненные в них стихи пребывали среди фаворитов: Россия, Англия, Соединённые Штаты, Италия. То есть империи никогда не прекращали служить для него источником вдохновения — способности к стремительным ассоциациям и обобщениям; отсюда любовь к латинским поэтам и развалинам Древнего Рима, запечатлённая в нескольких эссе, пьесе «Мрамор» и стихах. Первейшая и в конце концов единственно сносная форма космополитизма — быть гражданином империи. Темперамент Бродского был во многом имперским.

Домом был русский язык. Уже не Россия. Пожалуй, ни одно решение из всех, что он принял в последние годы жизни, не показалось многим столь неожиданным и в то же время для него характерным, как отказ после крушения советской империи и перед лицом бесчисленных восторженных просьб и приглашений хотя бы ненадолго приехать в Россию.

Так он прожил значительную часть своей взрослой жизни в другом месте — здесь. А Россия, источник всего самого проникновенного, отважного, богатого и принципиального в его сознании и даре, стала великим иным местом, куда он не мог, не хотел — из гордости, из гнева, из тревоги — возвращаться.

Теперь он унёсся от нас, поселившись, такое у меня чувство, в самой могущественной империи, в пределах вечности: переезд, предчувствие которого (долгие годы он страдал от тяжёлой сердечной недостаточности) он исследовал в дерзких, мучительно прекрасных стихах.

Его творения, его пример, его принципы — и наша печаль — остались.

Купить книгу

Источники

  • Под ударением / Сьюзен Зонтаг. — Москва : Ад Маргинем Пресс, 2024.

Сборник: Юрий Гагарин

Первый космонавт, чей полёт 12 апреля 1961 года открыл новую эру — космическую.

Рекомендовано вам

Лучшие материалы