В романе Вольтера «Кандид, или Оптимизм» главный герой, путешествующий по миру, во время венецианского карнавала встречает человека в маске, от которого слышит: «Меня зовут Иван, я был императором всероссийским; ещё в колыбели меня лишили престола, а моего отца и мою мать заточили; я был воспитан в тюрьме, но иногда меня отпускают путешествовать под присмотром стражи». В реальности дело обстояло гораздо печальнее: не только на карнавал, но и вообще за пределы камеры венценосного узника не отпускали; к моменту написания романа — 1759 год — уже почти 20 лет.
Династическая «загогулина»
Пётр I, издавший незадолго до своей кончины «Указ о престолонаследии», согласно которому глава государства сам определял преемника, основательно запутал и без того непростое дело. Ни сам он, ни его внук Пётр II соответствующих завещаний не оставили, и после их кончины дело каждый раз приходилось решать неким «узким кругом»; это открывало широкий простор для толкований и выдвижения альтернативных версий «правильного решения».
В 1740 году императрица Анна Иоанновна передала престол младенцу Ивану, сыну своей племянницы Анны Леопольдовны, бывшей замужем за герцогом Антоном Ульрихом Брауншвейгским. Регентом при новом императоре назначался многолетний фаворит умирающей императрицы герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон. Весьма непопулярный при дворе и в армии, вороватый и трусоватый, Бирон с властью расстался очень быстро: его отстранили именем Анны Леопольдовны гвардейцы во главе с фельдмаршалом Минихом, ставшим ненадолго фактическим правителем при новой регентше.
Но и Миних не удержался — его «подсидел» ещё один «придворный немец» Андрей Остерман. Очевидная слабость конструкции и ностальгия гвардии по славным временам Петра Великого подтолкнули Елизавету Петровну, дочь первого императора всероссийского, к перевороту, каковой и был осуществлён, успешно и бескровно, через год и месяц после кончины Анны Иоанновны.
Стирание памяти
Елизавета не была жестокой, крови родственников не желала, и первоначально Брауншвейгское семейство планировалось отправить на историческую родину; об этом было даже официально объявлено. Однако позже осторожность взяла верх, тем более, что пока обсуждались детали «мероприятия», был раскрыт первый заговор с целью восстановить Иоанна Антоновича в правах.
Решено было спрятать Брауншвейгское семейство подальше, и в конечном итоге местом жительства им определили Холмогоры в 60 верстах от Архангельска. Там свергнутый император содержался отдельно от родителей, его «переименовали» в Григория и видеться он мог только с приставленным к нему офицером и его слугой. Титанические усилия были предприняты для «стирания памяти» о недолгом пребывании мальчика на престоле: изъяты монеты, ликвидированы или спрятаны в архивах документы, внесены изменения в регистрационные записи, уничтожены портреты. Ребёнок стал «русской Железной маской».
В 1755 г. очередной авантюрист, беглый мошенник Иван Зубарев, поддержанный некоторыми «серьёзными людьми» при дворе прусского короля, тайно прибыл в Россию с целью организации очередного заговора; он попался и умер в тюрьме. Следствием этого было устрожение режима содержания узников в Холмогорах и перевод 15-летнего Ивана Антоновича под Петербург, в одиночную камеру Шлиссельбургской крепости.
Его навещал в тюрьме его троюродный дядюшка Пётр III в недолгую бытность свою императором. «Выдавая себя за офицера, он взял с собою повеление от самого же себя шлюссельбургскому коменданту всё ему показать и, войдя с своими спутниками в тот каземат, где содержался принц, нашёл жилище его довольно сносным, хотя лишь скудно снабжённым самою бедною мебелью, — вспоминал петербургский генерал-полицмейстер Корф. — Одежда принца была также самая бедная, однако не изорванная и притом совершенно чистая, так как принц вообще соблюдал большую чистоту насчёт своего тела и одежды. Он был совершенно невежествен и говорил бессвязно».
Беспокойная тень
Екатерина II также не хотела крови несчастного узника, но живой, пусть и надёжно спрятанный, экс-император продолжал будоражить отчаянные умы. Через несколько месяцев после воцарения вдовы Петра III группа гвардейских офицеров во главе с братьями Хрущёвыми и братьями Гуревыми вознамерилась повторить «затейку» братьев Орловых в пользу шлиссельбургского «сидельца». Заговор был своевременно раскрыт, часть злоумышленников казнена, часть — сослана на каторжные работы, но осадочек, как говорится, остался.
Несколько месяцев спустя «внутренняя» охрана Ивана Антоновича («внешняя» состояла из команды крепостной стражи и к узнику доступа не имела) — капитан Власьев и поручик Чекин — получила инструкцию, подписанную одним из ближайших сотрудников молодой императрицы, графом Никитой Паниным. Она содержала существенное новшество в возлагаемых на офицеров обязанностях: «Ежели, паче чаяния, случится, чтоб пришёл с командою или один, хотя бы офицер, без именного за собственноручно ея и. в. [императорского величества — прим. автора] подписанием повеления или без письменного от меня приказа и захотел арестанта у вас взять, то онаго никому не отдавать и почитать всё это за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живаго никому его в руки не отдавать». Возможно, это было простой предосторожностью — кто ж знал, что этот пункт вскоре понадобится? Но, может быть, и чем-то другим.
Невезучий подпоручик
Василий Яковлевич Мирович имел все основания роптать на неблагосклонность судьбы. Его дед, казачий полковник Фёдор Мирович, поддержал в своё время мятежного гетмана Мазепу и вынужден был после Полтавы скрываться в Польше. Могло бы и обойтись, сын за отца не всегда отвечал даже в суровые петровские времена, но Яков Фёдорович, будучи на российской службе, тайно ездил к своей родне в Речь Посполитую, был в том обнаружен и сослан в Сибирь, где и родился наш герой. Теоретически он тоже не отвечал за отца, но на практике служба его развивалась неказисто, до офицерского звания он добирался 7 лет. Денег же не было вовсе, так как дедовы имения были в своё время конфискованы, и от отца, понятное дело, вспомоществования ждать не приходилось. Плюс на попечении были незамужние сёстры.
Отчаявшийся подпоручик (три года в прапорщиках!) пишет на высочайшее имя прошение назначить сёстрам пенсию (а лучше вернуть что-то из изъятых деревенек), «исключа себя, потому что в службе Вашего Императорскаго Величества по моему чину я получаю жалованье». Ему дважды отказывают — нет оснований. Он просит перевести его на службу в Шлиссельбург. Зачем? Мы не знаем, вряд ли там были бо́льшие служебные перспективы, чем в Смоленском полку, где он до того служил. Его прошение удовлетворили. Зачем? Какой смысл иметь в охране важнейшей тюрьмы империи нервного, импульсивного, обиженного на судьбу и начальство офицера?.. Глупость? «Или нечто большее?».
Через некоторое время Мирович узнаёт, кого, собственно охраняет, и в голове его рождается план. Как позже будет изложено в Высочайшем манифесте, «подпоручик Смоленского пехотного полку малороссиянец Василей Мирович, первого изменника с Мазепою Мировича внук, по крови своей, как видно Отечеству вероломный, провождая свою жизнь в мотовстве и распутстве, и тем лишась всех способов к достижению чести и счастья, напоследок отступил от Закона Божьего и присяги своей Нам принесённой, и не зная, как только по слуху единому о имени Принца Иоанна, а тем меньше о душевных его качествах и телесном сложении, зделал себе предмет, через какое бы то ни было в народе кровопролитное смятение, щастие для себя возвысить». Он подговорил солдат своей команды на мятеж в пользу законного императора, но добился лишь того, что Власьев и Чекин того убили. Екатерина II, узнав от Панина о происшествии, отреагировала не без удовлетворения: «Я с великим удивлением читала ваши рапорты и все дивы, происшедшия в Шлиссельбурге: руководство Божие чудное и неиспытанное есть!».
Наложить на себя руки незадачливый заговорщик не решился. Следствие в отношении него велось исключительно гуманно: пытки не применялись, привлечь к заговору побольше народу не пытались — записали показания, да в суд. Судили по высшему разряду: Сенат с Синодом и генералитетом. Во всём признали виновным одного подпоручика, солдат из-под удара вывели: «Разными хитростями вовлёк и опутал других несмысленных и простых людей в свои сети, иных лестью, других обманом иных насильством, стращая смертию, и с сими людьми сделал нападение». Приговор: «отсечь Мировичу голову, оставить тело на позорище народу до вечера, а потом сжечь оное купно с эшафотом». Первое учинили, от второго и третьего воздержались — тело закопали где-то в неизвестном месте.
Нет никаких объективных оснований полагать, что кто-то (Панин?) старательно создал условия для того, чтобы случилось то, что случилось. Что подпоручика аккуратненько подтолкнули, навели на мысль, использовали «втёмную». Ну и что, что Екатерину такой поворот событий устраивал? Ну и что, что Мирович некоторое время был адъютантом Петра Панина, брата Никиты, и от него можно было получить исчерпывающую характеристику, а то и найти удобный подход? Ну и что, что окончательно заскучавшим на службе Власьеву и Чекину обещано было ещё за полгода до мятежа, произошедшего 5 июля 1764 года, что их освободят от неё после лета 1764-го? Что с того, что не злая в общем-то Екатерина обычно старалась помогать дворянкам, оказавшимся в «трудной жизненной ситуации», подобной той, что приключилась с сёстрами Мировича? Это всё даже не косвенные доказательства, а так, некие соображения…
Чтобы великая императрица, гуманист и реформатор, собеседница Вольтера и Дидро… Нет-нет, решительно невозможно!