• 2 Сентября 2018
  • 3365
  • Документ

«Друг, а из петли меня вынуть не хочешь»

Зинаида Райх обвенчалась с Есениным в июле 1917 года. Через год у пары родилась дочь, еще через год супруги расстались. «Петля мне ее любовь», - говорил поэт своему другу Анатолию Мариенгофу. Вскоре после развода Зинаида Райх вышла замуж за режиссера Всеволода Мейерхольда.

Читать

Отрывок из книги Анатолия Мариенгофа «Роман без вранья»:

Из Орла приехала жена Есенина — Зинаида Николаевна Райх. Привезла она с собой дочку: надо же было показать отцу.

Танюшке тогда года еще не минуло.

А из Пензы заявился наш закадычный друг Михаил Молабух.

Зинаида Николаевна, Танюшка, няня ее, Молабух и нас двое — шесть душ в четырех стенах!

А вдобавок — Танюшка, как в старых писали книжках, «живая была живулечка, не сходила с живого стулечка»: с няниных колен — к Зинаиде Николаевне, от нее — к Молабуху, от того — ко мне. Только отцовского «живого стулечка» ни в какую она не признавала. И на хитрость пускались, и на лесть, и на подкуп, и на строгость — все попусту.

Есенин не на шутку сердился и не в шутку считал все это «кознями Райх».

А у Зинаиды Николаевны и без того стояла в горле слеза от обиды на Таньку, не восчувствовавшую отца.

И рядом примостилось смешное. Не успели еще вытащить из мешка мясных и мучных благ, как Молабух спросил:

- А знаете ли, ребята, почем в Пензе соль?

- Почем?

- Семь тысяч.

- Неужто?!

- Вам говорю.

Часа через два пошли обедать. В Газетном переулке у Надежды Робертовны Адельгейм имелся магазинчик старинных вещей. В первой комнате стояла шифоньерка красного дерева и пыльная витрина. Под тусклым стеклом на вытертом бархате: табакерка, две-три камеи и фарфоровые чашки семидесятых годов (которая треснута, которая с отбитой ручкой, которая без блюдца). А во второй, задней комнате очаровательная Надежда Робертовна кормила нас обедами.

За кофе Молабух опять спросил:

- А знаете ли, почем в Пензе соль?

- Почем?

- Девять тысяч.

- Ого!

- Вот тебе и «ого».

Вечером Танюшкина няня соорудила нам самовар. Ставила самовар забором. Теперь — дело прошлое — могу признаться: во дворе нашего дома здоровеннейшие тополя без всякого резона были обнесены изгородью. Мы с Есениным, лежа как-то в кровати и свернувшись от холода в клубок, порешили:

- Нечего изгороди стоять без толку вокруг тополей! Не такое нынче время.

И начали самовар ставить забором. Если бы не помогли соседи, хватило бы нам его на всю революцию.

В вечер, о котором повествую, мы пиршествовали пензенской телятиной, московскими эклерами, орловским сахаром и белым хлебом.

Посолив телятину, Молабух раздумчиво задал нам тот же вопрос:

- А вот почем, смекаете, соль в Пензе?

- Ну, а почем?

- Одиннадцать тысяч.

Есенин посмотрел на него смеющимися глазами и как ни в чем не бывало обронил:

- Н-да… за один только сегодняшний день на четыре тысячи подорожала.

И мы залились весельем.

У Молабуха тревожно полезли вверх скулы:

- Как так?

- Очень просто: утром семь, за кофе у Адельгейм — девять, а сейчас к одиннадцати подскочила.

И залились заново…

С тех пор стали мы прозывать Молабуха — Почем-Соль.

Парень он был чудесный, только рассеянности невозможной и памяти скоротечной. Рассказывая об автомобиле, бывшем в его распоряжении на германском фронте, всякий раз называл новую марку и другое имя шофера. За обедом вместо водки по ошибке наливал в рюмку воду из стоящего рядом графина. Залихватски опрокинув рюмку, крякал и с причмоком закусывал селедкой.

Скажешь ему:

- Мишук, чего крякаешь? — Что?

- Чего, спрашиваю, крякаешь?

- Хороша-а!

- То-то хороша-а… отварная небось… водичка-то. Тогда он невообразимо серчал, подолгу отплевывался и с горя вконец напивался до белых риз.

А раз в вагоне — ехали мы из Севастополя в Симферополь — вместо вина выпил полный стакан красных чернил. На последнем глотке расчухал. Напугался до того, что, переодевшись в чистые исподники и рубаху, в благостном сосредоточении лег на койку отдавать Богу душу. Души не отдал, а животом промучился.

Нежно обняв за плечи и купая свой голубой глаз в моих зрачках, Есенин спросил:

- Любишь ли ты меня, Анатолий? Друг ты мне взаправдашний или не друг?

- Чего болтаешь!

- А вот чего… не могу я с Зинаидой жить… Вот тебе слово, не могу… Говорил ей — понимать не хочет… Не уйдет, и всё… ни за что не уйдет… Вбила себе в голову: «Любишь ты меня, Сергун, это знаю и другого знать не хочу…» Скажи ты ей, Толя (уж так прошу, как просить больше нельзя!), что есть у меня другая женщина.

- Что ты, Сережа… Как можно!

- Друг ты мне или не друг?.. Вот… А из петли меня вынуть не хочешь… Петля мне ее любовь… Толюк, милый, я похожу… пойду по бульварам к Москве-реке… а ты скажи, она непременно спросит, — что я у женщины… С весны, мол, путаюсь и влюблен накрепко… Дай я тебя поцелую…

Зинаида Николаевна на другой день уехала в Орел.

Изображение для анонса материала на главной странице и для лида: Wikipedia.org

распечатать Обсудить статью