По окончании Первой мировой войны вина за её развязывание была возложена на Германию и её союзников. Это понятно: на вопрос «Кто виноват?» отвечали победители. Сегодня по прошествии более чем столетия найти истинные причины глобального конфликта непросто — очень уж тугой узел завязался к лету 1914-го…
У людей старшего поколения со школьных времён прочно устоялось представление, что Первая мировая была войной империалистических государств за передел поделённого ими мира. Германия, не успевшая к колониальному разделу, стремилась наверстать упущенное, «старые» империи пытались удержать, а при возможности и приумножить свои владения. Войну вождь мирового пролетариата рассматривал как закономерную и неизбежную: «Объективная необходимость капитализма, переросшего в империализм, породила империалистскую войну».
Спору нет — территориально-колониальные вопросы в этом глобальном конфликте играли важную роль. Однако ими список его причин далеко не исчерпывается.
Непрочные союзы
Начать с того, что привычное нам сегодня разделение на военно-политические блоки, в общих чертах повторившееся во время Второй мировой войны, не было, судя по всему, изначально предопределённым. Если бы не ряд обстоятельств, нередко до известной степени случайных, карта боевых действий могла бы выглядеть совсем по-другому.
В начале второй половины XIX столетия внешняя политика Российской империи, потерпевшей чувствительное поражение в Крымской войне, вынужденно ориентировалась на союз с Германией. Заключённая в марте 1871 года Лондонская конвенция об изменении некоторых статей Парижского трактата 1856 года фактически отменила ограничения для российского военно-морского флота на Чёрном море. Её подписание вряд ли было бы возможным, если бы не разгром Франции во Франко-прусской войне и не поддержка, полученная Петербургом от только что провозглашённой Германской империи. В свою очередь канцлер Отто фон Бисмарк был признателен своему российскому визави Александру Горчакову за доброжелательный нейтралитет во время войны с Францией. Логичным развитием этого сотрудничества стал заключённый в 1873 году «Союз трёх императоров» — России, Германии и Австро-Венгрии. Мог ли он «продержаться» до 1914 года? Теоретически да.
Среди советников Александра III, пользовавшихся значительным влиянием на императора, был по меньшей мере один горячий сторонник ориентации на союз с Германией. Пётр Андреевич Шувалов, убеждённый консерватор, имевший неофициальные прозвища Пётр IV и Вице-император, полагал, что с Германией надёжнее, чем с вечно революционной Францией. В 1887 году при его участии был заключён «Договор перестраховки» между Россией и Германией. Согласно этому соглашению, обе стороны обязывались сохранять нейтралитет в случае войны одной из них с любой третьей великой державой, кроме случаев нападения Германии на Францию или России на Австро-Венгрию.
Перспективы прочного союза ослаблялись по меньшей мере двумя факторами: серьёзнейшим столкновением интересов России и Австро-Венгрии на Балканах и «таможенной войной», развернувшейся между Россией и Германией в начале 1890-х годов (Германия ударила протекционистскими тарифами на зерно, Россия — на продукцию металлургии и машиностроения). Однако эти препятствия (особенно второе) при желании могли быть преодолены. Страшный сон германского генштаба — война на два фронта — подталкивал кайзера Вильгельма II к поиску новых путей к союзу с «кузеном Ники», как он именовал приходившегося ему троюродным братом российского императора. Во время Русско-японской войны Германия единственная из великих держав придерживалась доброжелательного нейтралитета в отношении России.
Это было оценено в Петербурге, и 11 (24) июля 1905 года во время встречи императоров на острове Бьёркё недалеко от Выборга был подписан секретный русско-германский союзный договор. Он предусматривал — ни много ни мало! — взаимную военную помощь в случае нападения европейской державы на одну из сторон. Если бы не усилия министра иностранных дел Ламздорфа и председателя Комитета министров Витте, убедивших Николая II в необходимости расторгнуть соглашение, — кто знает, какова бы была конфигурация военных блоков к началу войны.
«Сердечное согласие»
Крайне непростым было и складывание Антанты. Если русско-французский союз, заключённый в 1891-м и подкреплённый оборонительным договором в 1893-м, был относительно беспроблемным в силу того, что колониальные интересы двух держав находились в разных частях света, а германская военная угроза воспринималась одинаково остро, то с Великобританией всё обстояло далеко не так радужно. Её соперничество с Францией в Африке могло иной раз перерасти в вооружённый конфликт, как в 1898 году в верховьях Нила (Фашодский кризис). Серьёзные разногласия имелись и в других районах Африки (Конго, Суэцкий канал), и в Индокитае, и на Аравийском полуострове.
Что касается российско-британских отношений, то их уже десятилетия омрачала «Большая игра» — интенсивное геополитическое соперничество двух империй в Центральной Азии. Жёсткая позиция правительства Его (ранее Её) Величества по вопросу о черноморских проливах также раздражала российское руководство, грезившее контролем над этим регионом. Вполне отчётливая поддержка Великобританией Японии в Русско-японской войне 1904−1905 годов также не добавляла оптимизма сторонникам русско-британского союза. Он состоялся-таки в 1907 году, через три года после заключения франко-британского союза (который и получил название Entente cordiale — «Сердечное согласие»), но вплоть до начала войны уверенности в надёжности этой конструкции не было.
В центре Европы
Если германо-австрийские отношения выглядели прочными (периодически возникавшие сложности в торговых отношениях политическому союзу не угрожали), то третий участник Тройственного союза, сложившегося ещё в 1882 году, был крайне ненадёжен. Острое соперничество с Австро-Венгрией за некоторые территории на Балканах и отчётливое стремление Германии сохранить хорошие отношения с Османской империей, у которой Рим оспаривал права на Ливию (которую в итоге захватил в 1911-м, спровоцировав Итало-турецкую войну), делало Италию откровенно «слабым звеном», что и проявилось во время войны в полной мере, когда она, поколебавшись, выступила на стороне Антанты.
Свои территориальные цели в предстоящей войне были и у второстепенных держав. Балканы уже не первое десятилетие представляли собой сплошной узел противоречий, что в полном объёме проявилось в двух Балканских войнах в 1912—1913 годах. Япония зарилась на германские колонии на Тихом океане (острова в Микронезии и военно-морскую базу Циндао), а также владения Китая — Маньчжурию и часть внутренней Монголии. Османская империя, несмотря на переживаемые в течение всего XIX века системные проблемы, не оставляла надежды на реванш за поражение в Русско-турецкой войне 1877−1878 годов, результатом которого была утрата Карской области в Западной Армении; ещё одним вожделенным территориальным приобретением были острова Эгейского архипелага.
Свои надежды на грядущую мировую войну были и у некоторых народов, мечтавших о национальном самоопределении. В наибольшей степени это касалось поляков, грезивших о восстановлении Польши (во время войны часть поляков во главе с Юзефом Пилсудским будут связывать свои надежды с Германией, а сторонники Романа Дмовского считали, что возрождение возможно с помощью стран Антанты, в первую очередь России). В Азии ожидание войны воскрешало надежды армян-христиан на возрождение Великой Армении. Вряд ли кто-то мог себе представить, как всё затянется и запутается…
Обиды и мечты
Взаимные претензии блоков привели к формированию нескольких очагов напряжённости, каждый из которых был способен стать поводом к войне. В первую очередь это крайняя насторожённость Австро-Венгрии в отношении России в связи с набравшей немалую силу идеологией панславизма, пропагандировавшей идею объединения славянских народов в рамках конфедерации или широкой федерации. Россия полагала себя естественным центром такого объединения и всеевропейским покровителем славян. Если учесть, что по данным переписи 1910 года чехи, словаки, сербы, хорваты, поляки, русины и словенцы совокупно составляли более 57% населения Австро-Венгрии, Вене было о чём беспокоиться. Собственно говоря, именно выстрел в Сараеве стал поводом к началу войны.
Второй узел завязался в Марокко в 1905 году, когда германский кайзер неожиданно прибыл в Танжер и публично пообещал султану Мулаю Абд аль-Азизу поддержку в отстаивании независимости на фоне растущих претензий Франции на протекторат над североафриканским султанатом. В последний момент ситуацию удалось удержать от перерастания в вооружённый конфликт (не исключено, что не столько на марокканской, сколько на европейской территории), но летом 1911 года произошёл второй кризис. Приход германской канонерской лодки «Пантера» в Агадир («Прыжок «Пантеры») изумил французов и заставил вмешаться Великобританию. До стрельбы вновь не дошло, но взрыв шовинистических настроений как во Франции, так и в Германии эта ситуация вызвала немалый.
Ещё одним камнем преткновения стало строительство Германией железной дороги Берлин — Багдад. В случае успеха этот транспортный коридор позволил бы доставлять германские товары в Индию и Юго-Восточную Азию в обход контролируемого Великобританией Суэцкого канала. Это дало бы возможность германской промышленности проникнуть на рынки Малой Азии, Сирии, Месопотамии, а позже — Персии и Ирана. Великобритания справедливо видела в этом проекте угрозу своему господству в Индии и доходам от Суэцкого канала, а также опасалась ослабления своего влияния на побережье Персидского залива. Россия же беспокоилась об обеспечении своих интересов в Иране, который мог стать следующей целью германской торговой и политической экспансии.
Если на юго-востоке Османская империя мечтала о возвращении себе Карской области, то на западе реваншистские настроения были чрезвычайно сильны во Франции. После франко-прусской войны название небольшого города Седан, у которого 1 сентября 1870 года были пленены основные силы французской армии, стало означать не только военную катастрофу, но и национальное унижение. Потеря Эльзаса и Лотарингии в сочетании с неподъёмной контрибуцией вынуждали французов страстно желать поквитаться с ненавистными «бошами», как во Франции презрительно называли немцев.
Жажда военного реванша в это время характерна и для Болгарии. В результате Второй Балканской войны 1913 года эта страна потеряла Македонию, греческие Кавалы, Восточную Фракию и Южную Добруджу. Стремление вернуть эти территории привело Болгарию к участию в Четверном союзе, пришедшем на смену Тройственному.
Великобритания не могла простить Германии поддержку буров во время Англо-бурской войны 1899−1902 годов. Уничтожение независимости Трансвааля и Оранжевой республики категорически противоречило коммерческим интересам Германии, активно осваивавшей этот товарный рынок. Германия поставляла бурам оружие, направляла военных советников и добровольцев, число которых превысило полтысячи человек. Оказывалась также и медицинская помощь бурским республикам. После поражения буров Германия оказывала материальную поддержку переселенцам в свои восточноафриканские колонии. Свои обиды были у всех, и все считали свои обиды нестерпимыми.
Наперегонки со смертью
Немаловажным фактором, подталкивавшим войну, было и то, что основные её участники накопили колоссальные запасы вооружений, которые без употребления устаревали и приходили в негодность (увы, но чеховская максима о висящем на сцене в первом акте ружье справедлива не только для театральных подмостков). С 1880-х годов великие державы втянулись в невиданную по масштабам и затратам гонку вооружений. Наиболее заметно это было в военно-морской сфере.
Объединившись в 1871 году, Германская империя решила бросить вызов британской гегемонии на морях. В 1897 году адмирал Альфред фон Тирпиц, назначенный на пост военно-морского министра, разработал план создания мощного флота. Британская доктрина исходила из того, что флот империи должен превосходить по основным параметрам (водоизмещение, калибры артиллерии и тому подобное) суммарные показатели двух следующих по морской мощи держав.
Вызов, брошенный Германией, заставил руководителей британского Адмиралтейства с удвоенной энергией заняться дальнейшим развитием флота. В 1906 году Великобритания спустила на воду первый дредноут — корабль нового класса, превосходящий по огневой мощи, скорости и защите все предыдущие модели линкоров. Правда, и стоило каждое такое чудо инженерной мысли примерно вдвое больше, чем эскадренный броненосец предшествовавшего ему типа.
Если на море соревновались Великобритания и Германия, то в воздухе однозначное первенство принадлежало французской конструкторской мысли. «Фарманы», «ньюпоры» и «блерио» к 1914 году могли развивать скорость, превышающую 100 километров в час, и производились в большом количестве, в том числе и по лицензии за пределами Франции.
Технически совершенствовались и другие виды вооружений: подводные лодки, артиллерия. Химическое оружие, запрещённое Гаагской конвенцией 1907 года о законах и обычаях сухопутной войны, также накапливалось на складах. Оно найдёт во время войны довольно широкое применение с обеих сторон.
Не стояло на месте и комплектование вооружённых сил. С 1880-х годов до 1914-го ведущие державы почти вдвое увеличили численность своих армий. Во всех странах, кроме Великобритании, традиционно использовавшей добровольческий принцип, действовала массовая призывная система на основании закона о всеобщей воинской обязанности. Это позволяло в мирное время держать под ружьём воинские контингенты, сопоставимые с миллионом человек, и иметь миллионные обученные резервы, которые можно было сравнительно быстро поставить в строй.
Гонка вооружений подхлёстывала «ястребов» во всех странах-участницах будущей войны. Боязнь отстать в техническом отношении к началу боевых действий вынуждала торопить это самое начало. К этой войне так долго и так тщательно готовились, что она не могла не случиться.