В аэропорту Аденауэра и его свиту встречали руководители СССР. Реяли государственные флаги — красный с серпом, молотом и пятиконечной звездой и чёрно-красно-золотой. Прозвучали государственные гимны. Канцлер ФРГ и глава советского правительства Николай Булганин сделали краткие заявления. Чётко печатая прусский шаг, промаршировала рота почётного караула, одетая в парадные мундиры с погонами, похожими на царские.
Затем Аденауэр сел в свой чёрный «Мерседес-300» с флажком ФРГ, заблаговременно доставленный в Москву из Бонна. Канцлера и официальных лиц разместили в гостинице «Советская», лучшей на то время в столице. Вечером Аденауэр посетил своих сотрудников, проживавших в немецком поезде, где в спецвагоне провёл совещание с членами делегации.
Аденауэру и его команде нужно было для себя решить, кто же с советской стороны на самом деле является главным лицом на переговорах: Булганин или Хрущёв. Канцлер считал, что лидером был Хрущёв — первый секретарь правящей коммунистической партии. Но последнее слово при принятии решений принадлежало Булганину как главе делегации. Поэтому Аденауэр поначалу строго придерживался западного протокола, предусматривавшего, что обращаться следует прежде всего к премьер-министру, а не к главе партии.
Да и внешний облик Булганина отвечал принятому на Западе представлению, как должен выглядеть респектабельный политик. Референт Аденауэра и руководитель политического отдела МИД ФРГ Герберт фон Бланкенхорн описывал Булганина так: «Имеет внешность настоящего буржуа, определённо порядочен, умные глаза, выдающийся вперёд подбородок свидетельствует о значительной энергии». Причёсанные на пробор волосы, аккуратная бородка клинышком, добродушное выражение лица Булганина придавали ему в глазах Аденауэра черты «доброго дядюшки».
Однако пресс-атташе делегации Феликс фон Экардт полагал, что ему лучше иметь дело с полненьким живчиком Хрущёвым, на которого проще произвести впечатление и заставить его засмеяться, чем с Булганиным с его «холодными рыбьими глазами».
Аденауэр и Булганин были лично знакомы: во времена Веймарской республики в Кёльн приезжала советская делегация во главе с председателем исполкома Моссовета Булганиным. Обер-бургомистр Аденауэр и московский «обер-бургомистр» провели беседу и посетили Кёльнский собор. Об этом вскользь упомянуто в «Воспоминаниях» Аденауэра, который пишет о Булганине как о «хорошем парне», «одарённом коммунальном политике», разбирающемся в устройстве городской канализации.
В ходе переговоров Булганин часто называл Аденауэра «мой друг». Канцлер же официально обращался к Булганину «министр-президент Бульянин» (так фамилия главы советского правительства звучала в его произношении), а к первому секретарю ЦК КПСС — «геноссе Крушчов».
Толстый и лысый Хрущёв, в отличие от Булганина, казался западногерманским гостям совершенно враждебным и больше всего напоминал русского мужика. «По внешнему облику — русский крестьянин, обученный диалектике коммунизма, бесконечно энергичный в своей примитивности, в своей лёгкой вспыльчивости и темпераменте, — писал Бланкенхорн. — Аденауэр признавал в Хрущёве не государственного деятеля, а агитатора, пропагандиста и партийца». Тем не менее Хрущёва он считал симпатичнее других членов советской делегации.
Кроме подписания соглашения об установлении дипломатических отношений между ФРГ и СССР, канцлер намеревался обсудить в Москве важнейшие проблемы: объединение Германии и возвращение немецких военнопленных, осуждённых в СССР за военные преступления. Аденауэр осознавал всю сложность переговоров, когда говорил, что в «действительности у его поездки в Москву нет никаких шансов для прогресса в германском вопросе».
Инициатива установления дипломатических отношений исходила от советского руководства. Нормализация отношений с ФРГ, несмотря на её вступление в НАТО, могла принести Советскому Союзу больше выгоды, чем односторонняя ориентация на ГДР. В Бонне рассуждали примерно так же: установление дипломатических отношений с СССР укрепляло суверенитет ФРГ, но оставляло германский вопрос открытым. Чтобы снять подозрения в подготовке «нового Рапалло», канцлер в июне 1955 года отправился в США, где имел продолжительные беседы с президентом Дуайтом Эйзенхауэром и госсекретарём Джоном Фостером Даллесом, а также министрами иностранных дел Великобритании и Франции. Союзники настраивали канцлера на решительную борьбу в Москве за воссоединение Германии. Аденауэр не собирался уклоняться от борьбы, но считал, что к объединению должны привести великие державы, расколовшие страну и народ.
Западногерманская сторона готовилась к визиту в СССР с немецкой основательностью. Аденауэр в категорической форме потребовал от Москвы заблаговременно предоставить полную программу пребывания, чтобы исключить всякую импровизацию. Кремль также серьёзно подошёл к переговорам. Его главная тактическая задача состояла в том, чтобы «подобрать ключи» к западногерманскому канцлеру и не дать ему навязать свою линию поведения.
У Хрущёва заранее сложилось мнение об Аденауэре: в кругу своих соратников он называл канцлера «неисправимым старым хреном, ничего не понимавшим в победоносном шествии социализма», «ярым антикоммунистом», «милитаристом» и «реваншистом». Но эти пропагандистские штампы не давали представления о личности канцлера. Хрущёв велел разузнать, не был ли Аденауэр, принимая во внимание его широкие скулы, татарином. Ответ был отрицательным: чертами лица Аденауэр был обязан случившейся в 1917 году автомобильной аварии, после которой его челюстные кости неправильно срослись.
Комитету информации при МИД СССР было поручено подготовить для Политбюро политическую биографию Аденауэра. Текст, написанный Валентином Фалиным, составил 100 страниц. Руководство МИД представило его членам Политбюро. «Эффект превзошёл ожидания, — вспоминал Фалин, — материал о канцлере читался, как роман». В Политбюро и в правительстве, знакомясь с биографией Аденауэра, «перезванивались и держали совет, как целесообразнее построить предстоящие переговоры».
Советским переговорщикам было известно, что Аденауэр встаёт рано, работает 18−20 часов в день и во всём требует порядка и дисциплины. Но, к сожалению, сведения о том, что канцлер не курит, в «роман» Фалина не попали. Это привело к такому казусу: в первый день переговоров Булганин предложил Аденауэру сигарету. Канцлер пошутил: «У вас преимущество, господин Булганин. В отличие от меня, вы всегда можете пускать дым в глаза». Советский переводчик замялся: шутка получилась двусмысленной и резкой.
В Кремле во время официального представления председателю Верховного Совета СССР Клименту Ворошилову Аденауэр, увидев на стене его кабинета портреты Карла Маркса и Фридриха Энгельса, радостно произнёс на рейнском диалекте: «Мы с Марксом земляки: он тоже родом с Рейна! А внучатый племянник Энгельса, банкир Пфердменгес, — мой друг». Ворошилов не знал, что на это ответить…
Присутствовавший на встрече переводчик Аденауэра Рольф-Дитрих Кайль вспоминал: «Аденауэр покинул Кремль, пробыв там едва ли двадцать минут, полным победителем по всем пунктам. Он заставил себя уважать».
На переговорах советская сторона отмела все попытки связать установление дипломатических отношений с решением германского вопроса. Булганин в первом же выступлении заявил, что решение вопроса о воссоединении Германии является делом, прежде всего, самих немцев, но необходимо считаться при этом с реальными условиями существования двух германских государств. Впрочем, Аденауэр не был настойчив в германском вопросе. Зато дискуссия о возвращении немецких военнопленных на родину оказалась острой.
Разногласия начались со статистики. Аденауэр говорил о 130−140 тысячах немецких военнопленных, удерживаемых в Советском Союзе. Хрущёв же без обиняков заявил ему, что немецкие военнопленные «все уже в гробах лежат», а у канцлера какие-то «потолочные сведения, чистая фантазия». Булганин же заявил, что никаких немецких военнопленных в СССР нет, а есть 9626 человек, отбывающих наказание за преступления в годы войны.
По окончании длинной речи, в которой Булганин подробно говорил о чудовищных преступлениях немецких военных и ужасах концентрационных лагерей, Аденауэр ответил, что это, разумеется, правда, однако следует помнить и о том, что во время наступления русской армии случались такого же рода «ужасные вещи». На беду, переводчик, профессор Браун, перевёл «ужасные вещи» как «злодеяния».
Хрущёв аж подпрыгнул от ярости и пригрозил Аденауэру кулаком. «Я категорически заявляю, что сознательно и намеренно не говорил этого слова, — сказал Аденауэр. — Я сказал, что при вступлении войск также произошли ужасные вещи, и было бы правильно не углубляться здесь в эти вопросы».
Хрущёв с криком вскочил со стула: «Не мы виноваты, не мы переходили границы, не мы начали эту войну!» Тогда Аденауэр тоже вскочил со своего места и протянул в сторону Хрущёва сжатые кулаки: «Господин министр иностранных дел Молотов сказал, что немцы не были в состоянии освободиться от гитлеризма. Позвольте, однако, мне задать вам следующий вопрос: кто собственно, заключил договор с Гитлером — вы или я?» (эта фраза есть в немецкой записи переговоров и в воспоминаниях Аденауэра, но она не вошла в русский текст).
Аденауэр не мог понять, почему представители советского руководства были так невероятно обидчивы, причём реагировали не столько на высказывания, которые относились к ним лично, сколько на те, что касались советской политики в целом. Однако Хрущёв после своих или чужих взрывов ярости часто выглядел очень довольным и называл такое заседание «интересным».
Позднее Аденауэр, вспоминая о вспышках хрущёвского гнева, говорил: «Я подумал, что хорошо бы дать себе волю и высказать вслух эти вещи; решительное выражение своей позиции ни в коем случае не повредило нашей репутации в глазах русских, даже если они придерживались диаметрально противоположного мнения».
Аденауэр подсмотрел и сымитировал жесты, мимику, риторику и даже звучание голоса Хрущёва. Канцлер посылал советскому лидеру сигналы, не зная, будут ли они приняты на противоположной стороне. Но Хрущёв подтвердил, что Аденауэру часто удавалось найти верный тон.
Хрущёв с гордостью объяснял Аденауэру: «Мои коллеги скажут, что я не дипломат. Я действительно не дипломат. Если наши уважаемые партнёры не готовы сейчас же вести переговоры, можно и подождать — задницы у нас не замёрзнут». Слово «задницы» переводчик из вежливости заменил на «лица».
Разногласия сторон были столь острыми, что у Аденауэра даже появилась мысль прекратить переговоры и вернуться в Бонн.
Но в конечном счёте всё успешно разрешилось. Советская сторона дала честное слово, что все бывшие военнопленные будут переданы немецким властям. Однако от письменных заверений Булганин и Хрущёв уклонились. Вечером 13 сентября 1955 года соглашение об установлении дипломатических отношений между СССР и ФРГ было подписано.
Разумеется, дела обсуждались не только за столом переговоров, но и за банкетным столом. Вечером 12 сентября в честь немецкой делегации был устроен грандиозный банкет в Георгиевском зале Кремля, на котором присутствовали 600 гостей. Столы, ломившиеся от деликатесов и изысканных напитков, растянулись на полсотни метров. На кремлёвском пиру советник канцлера Бланкенхорн ощущал себя «как где-нибудь в далёкой Азии во времена Великого хана». Водка и вино лились рекой. От опьянения немцев не спасало даже оливковое масло, которое, зная об обильных русских застольях, они предусмотрительно взяли с собой.
Но не водка и вино растопили сердце Аденауэра. Все члены немецкой и советской делегаций, а с ними и зрители Большого театра, видели, как после спектакля «Ромео и Джульетта» Аденауэр протянул Булганину руку для дружеского пожатия. Великая балерина Галина Уланова исполнила в тот вечер не только роль Джульетты, но и роль посланника дружбы и мира.
На немецкоязычной театральной программке сохранилась надпись: «Федеральному канцлеру ГФР г-ну Аденауэру в знак особого уважения. От Н. Булганина. 10/ІХ-55». (Западногерманское государство в СССР тогда называли не «Федеративная Республика Германия», а «Германская Федеральная Республика» — ГФР.)
Для Хрущёва решающая часть его дипломатии вершилась на неофициальных встречах с глазу на глаз: в Большом театре он спросил Аденауэра, произойдёт ли обмен послами; на банкете в Кремле Хрущёв и Булганин сообщили, что военнопленные выйдут на свободу. Показная советская «жёсткость» в вопросе о репатриации помогла Аденауэру отбить нападки критиков за то, что он так много уступил по германскому вопросу. Канцлер, по сути, принял советскую точку зрения, что разногласия по германскому вопросу не должны служить препятствием для развития двусторонних отношений.
Аденауэр оказался достойным партнёром по переговорам, который, поверив честному слову Хрущёва, выступил против своего министра иностранных дел Генриха фон Брентано (он угрожал отставкой в случае установления дипломатических отношений с Москвой), а также против статс-секретаря Вальтера Хальштейна, считавшего заключение «пакта с Хрущёвым» «политическим грехопадением». О разногласиях в своей команде Аденауэр ясно дал понять русскому визави. Хрущёв спросил Аденауэра: «Извините, вы что, хотите нам сказать, что мы вам помогаем заставить вашу делегацию объявить, что она согласна с вами?» «Примерно так дело и обстоит, но не могу же я об этом сказать прямо», — ответил Аденауэр, к большому удовольствию Хрущёва.
От канцлера не ускользнуло, что соперничество в советском руководстве, начавшееся после смерти Сталина, всё ещё продолжается: он отметил попытки Хрущёва и Булганина дезавуировать Молотова. Во время первого совместного обеда Аденауэр сказал Булганину, что «господин Молотов» выглядит очень «умным». В ответ Булганин разразился звучным смехом, повернулся к Хрущёву и прокричал, причём так, чтобы его мог слышать и Молотов: «Послушай, Никита, господин канцлер говорит, что Молотов выглядит умным». Из поведения советских руководителей Аденауэр сделал вывод, что он имеет дело с людьми, враждующими между собой.
Аденауэр язвительно ухмылялся, когда речь зашла о заключительном коммюнике: «Да, вам-то легко, а мне дома нужно будет драться с 450 депутатами». Тем самым канцлер показал, что «команды поменялись воротами», и помог Хрущёву почувствовать себя уважаемым и почитаемым, чего советский лидер так настойчиво добивался. Феликсу фон Экардту Хрущёв сказал: «Ваш канцлер — великий человек». Позднее он назвал Аденауэра человеком «умным и опасным», с которым приходилось считаться.
Заслуга обеих сторон на московских переговорах 9−13 сентября 1955 года заключалась в чётком осознании собственных приоритетов, границ свободы действий партнёра и возможностей нахождения взаимовыгодного компромисса. Для Германии визит Аденауэра в Москву стал частью политического мифа об «отце-основателе новой Германии», а для СССР — большим успехом политики урегулирования отношений с Западом и хорошим уроком для будущего.
Автор — доктор исторических наук, профессор РГГУ