В нашей программе речь нередко идёт не только о преступлении и наказании, но и о людях, участвующих в отправлении правосудия: следователях, судьях, прокурорах, адвокатах. Новая передача Сергея Бунтмана и Алексея Кузнецова посвящена одному из самых ярких адвокатов позднего СССР — Юрию Марковичу Шмидту.
А. КУЗНЕЦОВ: Сегодня одна из тех передач, такие у нас уже не раз бывали, когда речь пойдёт не только о деле, но и о некоем герое, в данном случае герое абсолютно без кавычек, когда помимо самого дела, самого расследования, самого судебного процесса мы как-то ещё более или менее подробно касаемся кого-то из людей, которые в этом участвовали: у нас бывали следователи, у нас бывали незаурядные судьи, у нас бывали представители обвинения — нечасто, но тоже бывали, ну, а главное, поскольку это моя, в общем-то, специальность, у нас проходит такая портретная галерея адвокатов, и дореволюционных, и советского времени, из советского времени я, например…
С. БУНТМАН: Алёш, можно мы только скажем, что мы на этой неделе хоть и очень пожилого, но лишились изумительного адвоката, Генриха Павловича Падвы.
А. КУЗНЕЦОВ: Да. Да.
С. БУНТМАН: Вот, 95 лет ему было, но это был потрясающий человек, и посчастливилось, в общем-то, быть с ним знакомым, и невероятной эрудиции, невероятных знаний и, главное, невероятной реакции был человек вот на, на то, что происходит, у него складывалась картина — очень часто складывалась картина, вот, и то, что стратегией называется, он ухватывал главное, вот это был потрясающий человек — ты знаком с ним был, Алёша?
А. КУЗНЕЦОВ: Нет, нет, с ним — нет, не был знаком, к сожалению, а вот с героем нашей сегодняшней передачи ты, вполне возможно, был знаком: я говорю о Юрии Марковиче Шмидте.
С. БУНТМАН: Да, невероятный человек тоже был.
А. КУЗНЕЦОВ: Такая передача, в которой он действительно герой, такая передача у нас была о Россельсе, такая передача у нас была о Дине Каминской, такая передача у нас была о Семёне Ария, вот сегодня о Юрии Шмидте, но сначала дело — ну, правда, перед делом ещё одно объявление: в терминологии нашей передачи мы должны принести явку с повинной и чистосердечное признание — дело в том, что помимо участников (ну, участниками являемся мы с Сергеем Бунтманом и наш постоянный режиссёр Андрей Меликов) сегодня ещё есть организатор и пособники. Организатором сегодня выступает…
С. БУНТМАН: Так!
А. КУЗНЕЦОВ: Выступает большой многолетний друг нашей передачи Ирина Евгеньевна Ясина, потому что именно она в своё время навела меня на мысль, что пора делать передачу о Юрии Шмидте, она эту мысль настойчиво — не скажу продавливала, продавливать не надо было, я был согласен с самого начала, но она настойчиво напоминала, помогала преодолевать определённые трудности, которые поначалу было возникли, и она же свела меня с одним из пособников, с вдовой Юрия Марковича, Еленой Григорьевной, без которой эта передача если и была бы возможна, то сильно затруднена, потому что она предоставила ценнейшие материалы: одну из фотографий, ею предоставленных, которых нет в Интернете, нет в соцсетях, мы сегодня увидим — молодого Юрия Шмидта, когда он только-только начал свою адвокатскую деятельность, и ещё одним пособником выступает один из учеников Юрия Марковича, Юрий Маркович был его наставником, петербургский адвокат, известный адвокат Борис Грузд. Ну, обо всём, так сказать, по порядку, а сначала фабула дела.
Весна 1962 года, посёлок Усть-Славянка — покажите, Андрей, пожалуйста, первое фото: это прямо тогда ещё он был посёлком, не входившим в городскую черту города Ленинграда, буквально через год, в шестьдесят третьем году, он будет включён в городскую черту, значит, уже Северной столицы. На улице мы видим свадьбу, вот, но обратите внимание, пожалуйста, не на новобрачных и, так сказать, их гостей, а на ближайший к нам дом — вот самый правый из домов: это то, что называется двухэтажный дом барачного типа — вот в таком, не в этом же, но в таком доме произойдёт то ужасное преступление, о котором, собственно, пойдёт речь.
Молодая женщина, ей 21 год, Анна Орлова, она родом из этой самой Усть-Славянки, но вышла замуж совсем молодой женщиной и перебралась в Ленинград, она работает дамским парикмахером. У них с мужем родилась маленькая девочка, Оля, ей полтора года в момент описываемых событий, так ей полтора года и останется. Значит, на майские праздники, под майские праздники Анна Орлова решила съездить на родину в Усть-Славянку, навестить мать, которую она уже два месяца не видела — у неё период очередных очень больших сложностей с мужем в семейной жизни: муж подолгу не работает, я так понимаю — пьёт, так сказать, к ней относится абсолютно потребительски, достаточно равнодушно относится к дочери, ну, в общем, такая картина тяжёлого семейного неблагополучия. И вот она, взяв полуторагодовалую дочку, приезжает в Усть-Славянку, помимо всего прочего, у неё в голове есть идея подработать — праздники же на носу, причём и первые и вторые, как говорится, и Первомай, и 9 мая: не будем забывать, это шестьдесят второй год, война закончилась меньше двадцати лет назад, а, так сказать, огромное число людей празднует Победу, в которой они принимали самое непосредственное участие, и она понимала, что у неё, скорее всего, там будет подработка — вполне возможно, что она в предыдущие свои приезды уже это делала, поэтому она собрала весь инструмент, который ей с собой был нужен, для того чтобы знакомых матери и своих, возможно, знакомых, так сказать, каких-то там постричь, завить, покрасить, в общем, привести в какой-то божеский вид, значит, и отправилась к матери и в середине двадцатых чисел апреля прибыла в Усть-Славянку.
Жилищные условия, в которых всё это будет происходить, выглядели даже по тогдашним меркам, в общем, не очень здорово, а уж по нынешним так просто совершенно кошмарно: в одной из квартир вот этого вот двухэтажного барака проживало совместно — по сути это коммунальная квартира, хотя люди, там проживавшие, приходились друг другу родственниками, но одной семьёй они не были, и между двумя частями складывались достаточно сложные отношения. Значит, кто там проживал? Там проживала мать Анны Орловой, Марфа Мельникова, её муж, отчим Анны, Михаил Мельников, сестра Марфы Надежда Коваль — я не знаю, как правильно они произносили эту фамилию, потому что я точно совершенно встречал два варианта ударения, и Кóваль, и Ковáль, в зависимости от того, на польский манер Кóваль или на украинско-белорусский Ковáль она произносится, я буду говорить Ковáль, потому что мне так привычно: Юрий Коваль, замечательный иллюстратор, замечательный писатель, вот я привык, значит, в связи с ним эту фамилию ударять так. И, значит, Надежда Коваль проживала с мужем и двумя дочерями десяти и двенадцати лет — то есть шесть человек, как я понимаю, в двухкомнатной квартире, и тут ещё приезжает Анна с маленькой дочкой, в общем, так сказать, скучно им там быть не обещало. Марфа Мельникова, видимо, ещё не старая совсем женщина, как я понимаю, хотя её будут потом описывать как старушку, но дочери-то её 21 год, я думаю, что ей самой лет 45, вряд ли больше, ну, жизнь была, видимо, тяжёлая — покажите, пожалуйста, Андрей, такую фотографию: это фрагмент трактороремонтного завода в этой самой Усть-Славянке, где она работала — ну, насколько я понимаю, это не завод в полном смысле этого слова, а это такие механические трактороремонтные, действительно, мастерские при тресте Ленлес, вот в этих мастерских она работала уборщицей.
С. БУНТМАН: Так.
А. КУЗНЕЦОВ: Это совсем рядом, они жили совсем рядом от этого завода. Это тоже будет играть свою роль в произошедшем. А дальше в злосчастный день, значит, Марфа Мельникова уходит на работу, мужчины уходят на работу, сестра Марфы тоже уходит на работу, ну и Анна решает, что, так сказать, сам бог велел ей подработать, у неё уже были договорённости с какими-то там соседками, с какими-то там знакомыми: кого завить, кого подкрасить, кого подстричь, и так далее, но в разгар работы является муж Надежды Коваль и устраивает сцену. Он говорит — нечего мне здесь парикмахерскую устраивать, убирайтесь из моей квартиры. Мотивы его были далеки от социалистических идеалов — не то чтобы его возмутило то, что у него на глазах происходит какая-то там буржуазная работа себе в карман вместо социалистической работы на светлое будущее, а дело в том, что его жена Надежда тоже была дамским парикмахером, и он решил, что имеет место недобросовестная конкуренция. Ну хорошо. Видимо — видимо, Анна что-то подобное предполагала, в любом случае, характер его она знала, значит, они договорились с той женщиной, которую Анна стригла, что они сейчас перейдут в её квартиру.
Девочка спала. Она её спеленала. Это потом будет подробно обсуждаться — зачем она пеленала полуторагодовалого ребёнка. Я думаю, что, уходя и имея в виду время от времени проверять — как там, что там, она решила всё-таки, ну, движения девочки дополнительно ограничить, это мои домыслы. Значит, и она ушла. Время от времени те дамы, которых она обслуживала, по её просьбе ходили к квартире и под дверью слушали, не кричит ли девочка. Почему под дверью, почему не зайти и не посмотреть — дверь была заперта. Мельников, всех разогнав, ушёл играть в домино. Ой, извините, Коваль. Коваль, он ушёл играть куда-то там в домино во двор, а у Анны ключей от квартиры и комнаты не было. Ключи — одни — были у Марфы и её мужа, у Мельниковых, то есть ситуация была такая, что, когда… Обычно ключи были у Марфы: она работала рядом, и если, скажем, её муж приходил с работы и обнаруживал, что дверь заперта, он шёл по соседству на завод, брал ключи и, собственно, заходил. Почему было не сделать второй комплект — я не знаю, может, они таким образом обеспечивали безопасность жилища дополнительную, сложно сказать. Одним словом, в какой-то момент прибегает пришедшая с работы мама Анны и, соответственно, бабушка Оли. Ой, то-сё, Олечке плохо. Прибегают. Олечке действительно очень плохо, у неё изо рта идёт достаточно обильная пена. Вызывают врачей. Врачи забирают её в больницу, естественным образом, где она, промучившись семь дней, через неделю умирает.
А дальше события развиваются таким образом: значит, естественно, прокуратура возбуждает уголовное дело по признакам статьи 102-й, части «г» Уголовного кодекса. Это умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами, а отягчающими обстоятельствами — совершённое с особой жестокостью. А потому что в… почему-то в кодексе шестидесятого года об убийстве малолетнего как об отягчающем обстоятельстве отдельно не говорится. Но вот такие случаи шли именно по этому пункту обычно, по пункту «г». И в конечном итоге — девочку уже похоронили — значит, где-то через две недели после происшествия её вызывают, задерживают и допрашивают в течение целой ночи, допрашивают как обвиняемую. Это нарушение одной из статей тогдашнего Уголовно-процессуального кодекса, а именно статьи 122-й — «Задержание подозреваемого в совершении преступления». «Орган дознания вправе задержать лицо, подозреваемое в совершении преступления, за которое может быть назначено наказание в виде лишения свободы», — разумеется, — «только при наличии одного из следующих оснований: когда это лицо застигнуто при совершении преступления или непосредственно после его совершения;" - не наш случай, — «когда очевидцы, в том числе и потерпевшие, прямо укажут на данное лицо, как на совершившее преступление», — я думаю, что этот пункт следователь использовал, когда перед прокурором ставил вопрос, но это было не так. Да, некоторые из свидетелей говорили, что больше некому, это, наверное, она, потому что вот потому-то, вот потому-то и потому-то — я чуть позже скажу, какие были аргументы. Но это не свидетельство, что мы видели, как она убивала, это соображения всяких досужих людей. Это не основание для органа дознания, значит, для задержания. «Когда на подозреваемом или на его одежде, при нëм или в его жилище будут обнаружены явные следы преступления. При наличии иных данных, дающих основания подозревать лицо в совершении преступления, оно может быть задержано лишь в том случае, если это лицо покушалось на побег или когда оно не имеет постоянного места жительства, или когда не установлена личность подозреваемого». Ничего этого в данном случае не было. Более того, будь на месте происшествия, преступления произведëн, как положено, тщательный обыск, вот эти самые следы и даже орудие можно было без труда установить. Но это сделано не было.
А дальше её допрашивают в течение всей ночи — это ещё одно нарушение, потому что Уголовно-процессуальный кодекс чётко говорит: ночной допрос возможен только в том случае, если допрос не терпит отлагательств. Но в данном случае — почему допрос не терпит отлагательств? Всё, что случилось, уже случилось. Анна скрыться не пытается. Но всего девять лет прошло со смерти товарища Сталина, и в органах не только людей полно ещё, которые работали при нём, но и понятно, что опыт передавался более молодому поколению. Ей, по сути, устраивают ночной конвейер. Три оперативника и следователь, по очереди сменяя друг друга, всю ночь ведут допрос. Её не били, её не морили голодом, ей не угрожали, что её, там, в пресс-хату отправят — это такая специальная камера, где уголовники додавливают до получения признательных показаний. Нет, ничего этого не было, но она даёт те самые признательные показания. Она признаётся в том, что она убила девочку. Не хотела — так получилось.
Её версия: собираясь в Усть-Славянку на подработку в том числе, она у своей коллеги по работе отлила из пузырька немного этого самого, господи — пергидроля. Ну, проще говоря — перекиси водорода. Пергидроль используется для обесцвечивания волос и в сочетании в смеси — она собиралась в смеси с каким-то другим веществом — и иногда даже в чистом виде, хотя это уже, по-моему, чистое варварство. Но тогда, собственно, советские женщины косметикой и средствами ухода избалованы, как мы помним, не были. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, тот самый пергидроль. Здесь не видно, какая процентная, значит, какой процент действующего вещества, но в аптеках обычно трёхпроцентный раствор продаётся. Пергидроль используется даже для полоскания и для обеззараживания в том числе полости рта и других слизистых оболочек. Но вот когда он для этих целей используется, трёхпроцентный раствор разводится до четверти процента — 0,25%, иначе можно получить ожоги. А в парикмахерском деле, я посмотрел справочку, в случае, когда речь идет о жёстких и толстых волосах, употребляется для обесцвечивания 8−12-процентный раствор пергидроля. И вот она отлила в пузырёчек немножечко с собой, видит — девочка. И тут у неё родился план спонтанный, без всякого предварительного сговора, значит: плохо с папой — папа нас с дочкой вот не любит, с папой они поссорились перед самым отъездом в очередной раз, папа работать не хочет. Хорошо бы девочка немножко поболела. Ну немножко, ну не опасно. Поболела бы, похныкала, поплакала бы — глядишь бы, папа растрогался, и отцовские чувства бы в нём взыграли, и семья, глядишь, восстановилась бы, и всё бы было хорошо, и стали бы мы жить-поживать и добра наживать. В одном месте на процессе, где она будет уже оправдана — сразу скажу — и где она будет выступать в качестве гражданского истца и Юрий Шмидт будет её представителем в этом гражданском иске в уголовном деле, он будет говорить о том, что одним из основных мотивов её самооговора было то, что это был человек очень недалёкий и абсолютно неподготовленный к той ситуации, которая произошла. Ей 21 год, образование у неё — шесть классов и парикмахерские какие-то курсы, замуж она вышла, там, в 18 лет, а то, может быть, даже и раньше, жизни она не видела, она раздавлена гибелью дочери, она неделю провела в больнице — дочь умирала в мучениях, ей сожгло практически все внутренности. И вот после этого её задерживают и четыре мужика устраивают ей конвейерный ночной допрос — в общем, она призналась. И следствию ничего особенного больше не нужно было.
Правда, следователь Исаков — это прокуратура Невского района города Ленинграда — одно дело ретиво очень, одно следственное действие произвёл. Он начал искать пузырёк с этим самым пергидролем — а я его выбросила. Да, мусорная куча располагалась прямо под окнами квартиры, где всё это происходило. Естественно, прошло больше двух недель, того мусора в куче уже не было. Он нашёл дворников, которые этот мусор выгребали, вместе с ними отправился на свалку, они ткнули в какую-то кучу, сказали: вот это точно вот та куча, крест на пузе, век воли не видать. Он несколько дней эту кучу разбирал. Нашёл какой-то пузырёк, по описанию похожий, с остатками жидкости, и гордо представил этот пузырёк на экспертизу. Там, правда, оказались остатки совсем не пергидроля, а совершенно другой смеси, анисового масла с чем-то ещё. Но тем не менее почему-то это попало в уголовное дело, хотя было совершенно понятно, что это не тот самый пузырёк. И дело идёт, ввиду особой значимости, ввиду резонансности — там вся Усть-Славянка, естественно, стоит на ушах — идёт в Ленинградский городской суд. Почему в городской, а не в областной — я, честно говоря, не знаю. Я думаю, что так было решено… тут закон не нарушен, потому что в данном случае процесс проводился по месту жительства, по месту прописки обвиняемой и жертвы — они жили, соответственно, в городе Ленинграде. Когда будет в 1964 году последний суд — там уже вообще проблемы нет к этому времени, там уже Усть-Славянка войдёт в состав города. И ей положен адвокат. У неё денег на адвоката по соглашению нет, у неё вообще денег нет. А даже по советским официальным расценкам, ну, адвокату надо заплатить за участие в процессе. Но ей положен адвокат по назначению, причём она даже отказаться не может. Он обязан быть в нескольких категориях дел, в том числе в таких делах, где в качестве наказания может быть назначена смертная казнь, а статья 102-я предполагает в том числе, как исключительную меру наказания, смертную казнь. И адвокатом по назначению ей попадается 25-летний Юрий Маркович Шмидт.
Покажите нам, Андрей, пожалуйста, обложку. Это планировалась целая серия «Адвокаты свободы», но к великому сожалению серия не получилась, вышла только одна книга. Она вышла при жизни Юрия Марковича, естественно — это конец 1990-х годов, 1998-й, по-моему, а Юрия Марковича не стало в 2013-м. Вот. Вышла такая книжка, необычайно интересная. Я как её получил от Елены Григорьевны, так прямо вот в неё зарылся, и пока не прочитал от корки до корки, ничем другим заниматься практически не мог. Вот, собственно говоря, там Юрий Маркович объясняет, почему ему, совсем молоденькому адвокату, только пару лет как пришедшему работать в коллегию, почему он оказывается адвокатом на деле об убийстве.
А дело в том, что опытные адвокаты адвокатами по назначению быть не очень хотели. Ну понятно — на таких делах не заработаешь, там государство платит сравнительно немного за участие, да, поэтому, поскольку советский адвокат должен был брать такие дела, они предпочитали брать мелочёвку. Потому что по назначению — это не обязательно же расстрельные статьи. Человек говорит: мне нужен адвокат, а денег у меня нету — ему должны предоставить адвоката. И поэтому они предпочитали хулиганку, нарушение паспортного режима, ещё какую-нибудь лабуду: там времени много тратить не надо, там всё, так сказать, быстро, просто, ясно — произнёс какие-то стандартные слова, никто от тебя ничего не ждёт, — и поскакал дольше по своим делам, по соглашению нормально зарабатывать.
Шмидт был человеком совершенно другого плана, он всю жизнь был человеком, для которого защита была не только способом заработать денег. Он, кстати, в самом начале книги говорит: я к деньгам всегда хорошо относился, просто они были не единственным и не главным. Нормальное, на мой взгляд, отношение.
С. БУНТМАН: Абсолютно.
А. КУЗНЕЦОВ: И он сказал, когда уже, так сказать, адвокатом стал, он сказал там как-то в канцелярии, где эти дела распределялись: ну давайте мне дела об убийстве. То есть вызвался добровольцем. И на него посыпались вот эти самые дела. Ну, в Ленинграде в то время убивали не так часто и не с таким вкусом, как в последнее время. Но тем не менее случалось, большой город, разумеется, и не во всех этих делах у обвиняемых были адвокаты по соглашению. Так что он приобрëл очень ценный, насколько я понимаю, опыт в это время. И к моменту, когда он получает дело Орловой, у него уже некоторый опыт был. Хотя сам он потом некоторые свои действия, некоторые слова оценивал как мальчишеские. Ну это же нормально, собственно — никто не родится сразу взрослым, опытным и так далее.
И вот Шмидт читает материалы дела, а до процесса всего несколько дней — адвокат же тогда получал дело, то есть такое предъявленное обвинение, дело передано в суд — ему что-то не нравится. Ему не нравится её чистосердечное признание, и дальше он отправляется на свидание со своей подзащитной. Я выписал слова, которые он в своих уже воспоминаниях о своих чувствах, оценивал их так: «Я чувствовал себя — понимаете как. Больше всего, говоря откровенно, я не хотел помочь убийце, если она убийца, я не хотел её поощрять, воспользовавшись тем, что в деле много проблем. Человек, который обвиняется в убийстве, таком убийстве, причëм в убийстве ребёнка, да ещë в убийстве собственного ребёнка! — говоря откровенно, толкать её и говорить: слушай, в твоем деле вообще ничего не доказано, давай заявляй, что ты невиновна, — этого я, по крайней мере, не хотел делать. И в то же самое время, как человеку 25 лет, мне нестерпимо хотелось, чтобы она была невиновна действительно, чтобы это был самооговор».
Довольно быстро он получает от неё такую реакцию: чего вам всем от меня нужно, следователю одно нужно, он одно говорит говорить, вам другое нужно, вы другое говорите говорить. Ну я её не убивала, да. Ну, а как я это докажу? Я это никак не докажу. Ну и дальше он берётся доказывать. Трудно сказать, как бы там всё повернулось. Дело в том, что явно совершенно процесс — ну не то, чтобы прям вот готовился показательный, я не думаю, что ленинградские горком или обком там собирались и принимали решение: нет, не то дело, конечно. Но в этом деле в качестве государственного обвинителя оказался — да, покажите, пожалуйста, Андрей, нам Юрия Шмидта вот этого возраста, когда он вступает в это дело, может быть, на год или два моложе: там фотография совсем ещë молодого человека на фоне одного из ленинградских мостов. Андрей у нас, по-моему, потерялся куда-то. Но когда вернëтся, то, значит, вот.
С. БУНТМАН: Вот, есть!
А. КУЗНЕЦОВ: Это недалеко от тогдашнего Кировского, а ныне опять Мариинского театра. Юрий Маркович был большим поклонником балета. Вот. И, значит, дело в том, что в это дело вдруг вступает, ни много ни мало, прокурор города Ленинграда. Покажите, Андрей, пожалуйста, человека в мундире. Нет, двух других людей, эти нам сейчас понадобятся. Следующий человек. Вот. Значит, вступает прокурор города Ленинграда Иван Григорьевич Цыпин. Дело в том, что закон не требовал обязательного участия в этом качестве, но считалось хорошо, когда прокуроры, даже высокопоставленные, время от времени ходят в суд, поддерживают обвинение. Он, видимо, решил — дело лёгкое, признание есть, дело резонансное, дело жуткое, и всë прочее. Ну, схожу, я обвиню, что я, я опытный работник, я был прокурором Архангельской области, до этого там в следствии работал, что я, не сработаю, что ли?
А надо сказать, что у сомнений Шмидта были очень серьëзные, к этому моменту, к моменту начала суда, были очень серьëзные основания уже естественнонаучного свойства. Вот теперь, Андрей, покажите нам, пожалуйста, вот этих двух человек. И перед нами два очень крупных учëных, которые, по счастью, так сказать, была такая возможность — дело в том, что мама Юрия Марковича работала в Центральном научно-исследовательском рентгенорадиологическом институте, и вот к двум её коллегам, к двум завлабам, заведующему лабораторией экспериментальной гистологии Гавриилу Сергеевичу Стрелину, он слева, и завлабу биохимии Самуилу Наумовичу Александрову, он справа, к двум докторам наук, к двум признанным учëным наш герой обратился, и они говорят: этого быть не может — характер повреждений, что-то это не пергидроль, а дело в том, что экспертиза ничего не обнаружила, вообще никакого отравляющего вещества. Но экспертиза сказала: так как пергидроль распадается при контакте с органикой, с выделением атомарного кислорода — от этого и происходит его лечебный эффект, от этого и происходит его и разъедающий эффект из концентрации высокой — то следов могло и не обнаружиться. Поэтому версия с пергидролем как бы не противоречит версии обвинения.
Они говорят — этого не может быть. А кроме того, говорят они, ты посмотри на еë ротовую полость. Ожог начинается там, у начала гортани, у корня языка. Ни губы, ни нёба, ни в носоглотке ничего. Нет никаких. Чисто всё. Она говорит — я ложечкой, значит, я вот, в ложечку налила, я ей в ложечке дала. Не может этого быть. Действительно не может. Серëжа, у нас с тобой на двоих семеро детей. Давай всем скажем, честно глядя в глаза, что если вы пытаетесь ребëнку дать ложечку кефира, а он, скажем, не хочет эту ложечку принимать, то кефир будет не только на губах, в носоглотке, на салфетке, на нёбе, но и на вас, и на потолке, если ребёночек достаточно хорошо питается.
С. БУНТМАН: Да-да-да, это известно.
А. КУЗНЕЦОВ: Кроме того, внутрь проникнуть не должно было в таком количестве, потому что если в рот, то сразу естественный спазм гортани, и это всё должно было носом и ртом пойти наружу, а в данном случае такая картина не наблюдается. И вот с этим богатством плюс ещë кое-какими соображениями Шмидт приходит в суд, а накануне на распорядительном заседании судья, судья Гусева говорит ему: а вы знаете, что завтра свидетельницу Мельникову, то есть мать убийцы и бабушку убитой, доставят под конвоем? Нет, а что случилось? Выясняется, что она вот в этот промежуток, она зарубила топором двух своих племянников, вот этих двух девочек 10−12 лет, дочерей своей родной сестры, её доставят под конвоем, а дальше вот что произошло.
Вот как описывает это Шмидт: «Вызывается свидетель Мельникова. Крестится, войдя в зал. И когда начинают её допрашивать, в общем, создаётся впечатление, что это человек не полностью в своём уме. Она долго говорит не о том, на прямые вопросы не реагирует, а потом как-то сама переходит к этому. Суть её рассказа: какая у меня Анька-то была раньше — здоровая, а сейчас — вы на неë посмотрите… И начинает причитать: да какая ж она тощая, да какая ж она бледная, да этот паразит из неë всю кровь выпил, да я уже говорила ей, уходи ты от него, а она мне — ну как же Оля без отца будет… В общем, рассказ её примерно сводился к тому, что она на какое-то время прибежала с дежурства, где она там что-то стерегла». Она, по-моему, не только уборщицей, но и сторожем работала, да. «Заходит — внучка, лежит и плачет. И, говорит, так мне стало жалко еë, какая у неë жизнь? У меня жизни не было, я Аньку с трудом подняла! Я, говорит, это я сделала — я взяла каустик…»
С. БУНТМАН: О! Боже ты мой!
А. КУЗНЕЦОВ: «А она… работала на трактороремонтном заводе, где каустиком», — то есть едким натром, — «мыли ржавые детали. Каустик-то, говорит, откуда? Да мы все его домой приносили, пол им очень хорошо мыть». Неплохо действительно, если он ржавые детали отмывает. «Я, говорит, спринцовочку-то взяла, в спринцовочку каустик-то набрала, Олечке-то ротик открыла — и ей туда спринцовочкой…» Покажите нам, Андрей, сначала белый порошок. Я не знаю, какой у неë был. Это гранулированный, бывает ещë чешуйчатый.
С. БУНТМАН: Каустическая сода.
А. КУЗНЕЦОВ: Каустическая сода, да. Ну вот, чтобы ничего не выдумывать и по моей естественнонаучной неквалифицированности что-нибудь такое лишнее не ляпнуть, я вам приведу из «Википедии»: «Гидроксид натрия, едкий натрий — едкое и весьма токсичное вещество, обладающее ярко выраженными щелочными свойствами. По ГОСТу едкий натр относится к вредным веществам второго класса опасности. Поэтому при работе с ним нужно соблюдать осторожность. При попадании на кожу, слизистые оболочки и в глаза образуются серьëзные ожоги». Покажите нам, Андрей, пожалуйста, спринцовку. Дело в том, что я думаю, что многие забыли, что это такое, а молодые люди, вполне возможно, даже и не знали — это, в общем, разновидность клизмы, с таким гибким…
С. БУНТМАН: Небольшая клизма с насадкой.
А. КУЗНЕЦОВ: С небольшой насадкой, которая использовалась в некоторых случаях для введения лекарств ректально, но и использовалась женщинами также для различного рода гигиенических процедур. Ну тогда понятно, почему ожоги начинаются там, у корня языка: она действительно взяла спринцовочку, и у ребёнка не было шансов всё это отрыгнуть, потому что она зажала девочке нос, а спринцовкой, соответственно, грушей закрыла рот, она ввела это всё.
С. БУНТМАН: Какая жуть.
А. КУЗНЕЦОВ: Жуть. А я вам говорил, что будет жуть. Шмидт пишет, что в момент, когда это всё прозвучало, а потом там ещё будет вопрос от обвинителя: Вы вместе с дочерью ехали в автозаке? — Вместе. — Разговаривать могли? — Могли. — О чём разговаривали? — Ну, о погоде. И логика понятная: товарищи, что же мы, этому поверим, что ли, вот так? На ней уже два трупа, ей всё равно. Вот она дочь же выгораживает, всё же очевидно. Но извините меня, есть противоречащие друг другу показания.
Дело отправляется на доследование. Доследование проведено тоже неважно. В основном слухи всякие собирали, мнение соседей, показания двух сокамерниц, которые сказали, что, вот, она весёлая была, мол, скоро меня выпустят, и так далее. Стараниями Шмидта суд опять завернул, на второе доследование, а потом дело прекратили. И вот уникальная совершенно ситуация, Шмидт пишет, что он не знает другой такой в советской адвокатуре — я ему верю. Он опять оказывается её адвокатом, Анны, но только уже как потерпевшей, как гражданского истца, в суде над её матерью.
Когда её выпустили, она к нему пришла в консультацию совершенно растерянная, говорит: что мне делать? Я по городу ходить не могу. Меня все называют убийцей. Меня все подозревают, на меня косые взгляды кидают. Шмидт не может её защищать бесплатно, точнее, быть её представителем, это другая ситуация, гражданский иск в уголовном деле — здесь нет адвокатов по назначению. Но он идёт к руководству коллегии, и ему разрешают бесплатную защиту. Ну, видимо, он упирал на её обстоятельства жизненные. Да, можно понять. И дальше он произнесёт речь, и эта речь сохранилась, потому что он её написал заранее. Как он утверждает, чуть ли не единственная в его биографии заранее написанная речь. Она сохранилась. Она может, конечно, немножко отличаться от того, что было фактически произнесено, но это мы уж не узнаем.
Вот как он объясняет, почему он приходит в это дело как поверенный гражданского истца, для того чтобы не просто помочь суду с обвинительным приговором Мельниковой (с этим, как я понимаю, уже нет проблем), а для того, чтобы её имя окончательно очистить: «С этих позиций, сделанное Анной 14 августа 1962 года в зале суда заявление о своей невиновности, и последовавшее за ним признание Мельниковой выглядят как сговор, в котором мать — ей, дескать, терять нечего, одно убийство или три, взяла на себя вину дочери. Когда же обе подтвердили, что в суд они были доставлены на одной машине, и, следовательно, имели возможность дорогой разговаривать, высказанная выше точка зрения стала соблазнительной даже для людей более искушённых. Годами накопленная мудрость предостерегает всех, а юристов в первую очередь, от поспешных выводов, от стремления давать фактам наиболее лёгкие, простые, эффективные объяснения. Поскольку они, чаще всего, оказываются поверхностными. В действительности же, хотя это может показаться несколько парадоксальным, для защиты Орловой ничего более страшного, чем неожиданное, прозвучавшее как гром среди ясного неба, признание Мельниковой, нельзя было и вообразить. Готовясь к защите Орловой, твёрдо веря в её невиновность, я не мог знать, что именно Мельникова отравила Олю. Я считал эту версию лишь одной из возможных, нуждающейся в тщательной следственной проверке».
И дальше в своей речи Юрий Маркович говорит о том, что было самым неочевидным вот к этому моменту, к 1964 году, когда суд над Марфой Мельниковой состоялся. Мотив. Мотив-то в чём? Вот именно мотивом тогда на ночном допросе эту девчонку оперативники и следователь, собственно, и добили. Каждый раз, когда она говорила: это не я, это не я, это не я, — они говорили: ну, а кто? Ну сама рассуди. Комната была закрыта, возможность сделать была всего у нескольких человек. У этого алиби, у этого алиби, у этой нет мотива, у этой нет мотива. Некому, кроме тебя. Вот вы и убили-с, так сказать, да? Павел Петрович же тоже, у него с доказательствами-то было так себе, прямо скажем, с криминалистической точки зрения.
С. БУНТМАН: Порфирий Петрович!
А. КУЗНЕЦОВ: Порфирий. Павел Петрович — не к ночи будь помянут, прошу прощения. Порфирий, конечно, Петрович. И мотив. Вот в голову Марфы Мельниковой… Её признала экспертиза вменяемой. Но я каждый раз объясняю, потому что это действительно неочевидная вещь: вменяемый — не значит психически нормальный, вменяемый — значит отдающий себе отчёт в момент совершения преступления в его последствиях. Вот экспертиза сочла, что она отдавала себе отчёт. Ну, а нормальность — о какой нормальности здесь можно говорить? Три убийства детей, близких родственников, да.
Так вот какой у неё был мотив: она вбила себе в голову, что дочка чахнет, что с этим извергом она ничего хорошего видеть не будет, и она её всё время склоняет к тому, что брось ты его, я согласна, давай дочка у меня живёт. У меня только одно условие — раз в неделю приезжай, пожалуйста, из Ленинграда с ней повидаться. Ну там привезёшь чего-нибудь, то-сё — раз в неделю, остальное время живи как хочешь. А то уезжай вообще в Калининскую область. Там, видимо, была какая-то возможность у кого-то поселиться. Она ей жениха нашла. Какой-то парень ухаживал за этой Анной уходя перед армией — вот, он недавно вернулся, она почему-то очень рассчитывала, что с ним всё будет гораздо лучше, и так далее. А ей на всё на это Анна отвечала одно и тоже: ну, а как же Оля без отца, а как же Оля без отца, а как же Оля без отца?
И вот здесь явно совершенно в не вполне нормальной голове Марфы Мельниковой сложилась простая конструкция: главное препятствие к семейному счастью дочери — это внучка. И внучки не стало. Но при этом (помнишь анекдот про обезьяну? Дура, может, и дура, а три рубля в день имею), Марфа всё сделала для того, чтобы свалить на соседа, на мужа её сестры. Она дала показания: я когда с работы-то затемно возвращалась, свет горел в комнате. А я подошла — он уже не горел. А там вот этот муж был перед моим приходом. И слухи распускала. Когда на следующий день после гибели девочки вот этот человек пришëл на работу, Коваль, его встретили словами: убийца, убийца пришёл. Откуда они могли на него подумать, да? Никаких официальных сообщений, ничего не было. Они работали на одном и том же трактороремонтном заводе. То есть она заранее вбросила слух, указующий на своего соседа и родственника, свойственника как на возможного убийцу. То есть она от дочери-то постаралась отвести вот это вот подозрение, она дочери зла не желала.
Я попросил адвоката Бориса Грузда, который, как я уже сказал, считает себя учеником Юрия Марковича, что в нём было главное как в адвокате, и вот Борис Борисович мне написал: «Думаю, что характерной чертой Юрия Марковича как адвоката было то, что он остро чувствовал и переживал несправедливость. Он ненавидел любую фальшь и небрежность в работе. Сталкиваясь с несправедливостью или непрофессионализмом, иногда бывал нетерпелив и резок. В общении с друзьями и коллегами доброжелательный и мягкий, с противниками жёсткий и непримиримый боец. Твёрдый в своих взглядах, прямой и непреклонный. Друзья его любили, оппоненты боялись и уважали. Каждое новое дело его увлекало. Он погружался в него с головой. Это наполняло его энергией. Он сопереживал своим подзащитным, пропуская через себя все их беды и несчастья. Он не мог оставаться равнодушным к чужой боли. Юрий Маркович рассказывал: «"…Не принимай близко к сердцу», — советовали мне некоторые старшие товарищи. Но чего я действительно не умел делать — это не принимать близко к сердцу»». Вот такой вот совершенно удивительный был человек.
С. БУНТМАН: Вот, да, это потрясающее дело, конечно, и слава богу, что всё выяснилось — тут в чате два-три уточняющих вопроса.
А. КУЗНЕЦОВ: Давай!
С. БУНТМАН: А ключи откуда были у этой самой, у матери?
А. КУЗНЕЦОВ: Так это были её ключи!
С. БУНТМАН: Это её ключи.
А. КУЗНЕЦОВ: У матери не было — нет, у матери, у Анны ключей не было, поэтому она и посылала своих товарок и сама подходила послушать из-за двери, не плачет ли там Оля, у неё-то ключей не было!
С. БУНТМАН: А! Всё. Вот.
А. КУЗНЕЦОВ: Это тоже важное доказательство. Ключи были у Марфы!
С. БУНТМАН: Поняли!
А. КУЗНЕЦОВ: Да! Даже у её мужа не было! Ключи от квартиры были у двух семей, и в каждой семье, соответственно, были ещё ключи от их комнат, потому что те, кто жил в коммунальных квартирах, прекрасно знают, что комнаты тоже запирались на замок.
С. БУНТМАН: Естественно, ага.
А. КУЗНЕЦОВ: То есть у Анны не были ключей ни от квартиры, ни от комнаты.
С. БУНТМАН: Второе!
А. КУЗНЕЦОВ: Второе?
С. БУНТМАН: А второй вопрос — как, собственно, вот так, как исчез и совершенно на поверхность не выходил муж во время всего этого дела?
А. КУЗНЕЦОВ: Муж чей? Муж Марфы?
С. БУНТМАН: Анны, Анны.
А. КУЗНЕЦОВ: Анны?
С. БУНТМАН: Анны, Анны.
А. КУЗНЕЦОВ: Да нет, я так понимаю, ничего особенного больше не проявилось, следствие всерьёз не рассматривало, оно сразу уцепилось за Анну как за главную подозреваемую — ну, проверили его, наверное.
С. БУНТМАН: Да! И последнее, а последнее — зачем она девочек-то убила, племянниц-то она убила?
А. КУЗНЕЦОВ: Я не могу на этот вопрос ответить достоверно, но вот вам такой штришок: она их убила, ушла в свою комнату, заперлась там изнутри на щеколду и специально дожидалась, не убегала из дому, специально дожидалась прихода их отца, и только когда из-за стены…
С. БУНТМАН: А!
А. КУЗНЕЦОВ: Раздался его дикий рёв, она вылезла в окно и отбыла на безопасное расстояние.
С. БУНТМАН: Да. Ох-ох-ох. А приговор ей известен? Марфе.
А. КУЗНЕЦОВ: Мелькнуло, что она дождалась расстрельного приговора, но известно, что в послесталинском Советском Союзе были расстреляны только три женщины, мы обо всех трёх делах делали в своё время передачи, так что, может, её и приговорили к смертной казни, но, видимо, не приводили этот приговор в исполнение.