Хамство чиновников — такая же неизбывная беда российской государственности, как коррупция и волокита. В тех нечастых случаях, когда оно вызывает сильную общественную реакцию, дело редко доходит до наказания зарвавшегося деятеля. Об одном исключительном случае из практики дореволюционного суда — в очередной передаче Сергея Бунтмана и Алексея Кузнецова.
С. БУНТМАН: Добрый день! Сегодня у нас беспрецедентный случай.
А. КУЗНЕЦОВ: Да!
С. БУНТМАН: О чём торжественно заявил Алексей Валерьевич в анонсе. Обычно у нас прецеденты бывают.
А. КУЗНЕЦОВ: Ладно, только Алексей Валерьевич… Да, а сегодня у нас действительно случай беспрецедентный, и ещё до того как Алексей Валерьевич объявил об этом в анонсе, об этом в Государственном Совете объявил член Государственного Совета Анатолий Фёдорович Кони, одно из действующих лиц сегодняшней передачи, важнейшее действующее лицо — ну вот он, вспоминая прошлое, говоря об этом деле, в котором принимал участие в девяносто третьем году, за полтора десятка лет до того как выступал в Государственном Совете, он заявил, что это был единственный в истории Российской империи случай наказания земского участкового начальника за самоуправство и другие преступления по должности.
Но начнём мы не с Анатолия Фёдоровича Кони, а с человека, в известном смысле ему абсолютно противоположного, но тоже нам хорошо известного — мы посвящали ему целую передачу, он у нас мелькал в паре других передач: это князь Владимир Петрович Мещерский — Андрей, предъявите!
С. БУНТМАН: Боже мой, господи, давно не виделись! Ой.
А. КУЗНЕЦОВ: Вот именно! Предъявите, пожалуйста, в студию — вот, я выбрал такой портрет, так сказать, на фоне книжных полок.
С. БУНТМАН: Ой, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Князь был, безусловно, очень образованный человек.
С. БУНТМАН: Да.
А. КУЗНЕЦОВ: И если бы не репутация…
С. БУНТМАН: Если бы он только читал! Если бы он только читал и не писал при этом ещё!
А. КУЗНЕЦОВ: Вот! И как раз с этого мы начнём — что он писал, и не только в свой журнал «Гражданин» и другие, скажем так, государственническо-патриотическо-консервативные издания, но и писал лично государю, у него была такая привилегия, и не так давно двухтомник его писем Александру III был издан, и я — надо сказать, с большим удовольствием время от времени знакомлюсь с некоторыми, ну скажем так: сигналами, потому что в основном он царю сигнализировал. Вот один из таких сигналов, относящийся, судя по всему, где-то году к девяносто четвёртому, по крайней мере составители сборника по ряду, так сказать, признаков предположили именно так, что это девяносто четвёртый год.
Прямо так сигнал и называется — «О Протопопове»: «Протопопов был земский начальник в Харьковской губернии, местный дворянин, хорошей семьи молодой человек, честный и порядочный; на сходе крестьян, выведенный из терпения дерзким упорством крестьян и неуважением их, он по молодости вышел из себя, стал кричать, угрожать, с палкою в руках, схватил одного крестьянина, словом, разгорячился; подстрекатели между крестьянами подали на него жалобу», — от мерзавцы, да? — «и, увы, губернатор Петров, вместо того чтобы щадить престиж звания и должности и личность самого Протопопова и подвергнуть его домашней административной каре, отдал его на позорище судебного производства», — вот как отец российского консерватизма определяет место суда в российской жизни того времени, — «все газеты России», — вот все, до одной, — «из ненависти к учреждению земского начальника подхватили это дело и закричали: распни его, и суд приговорил несчастного Протопопова к исключению из службы, словом, опозорил и погубил человека на всю жизнь! Дело это имело ужасное значение, благодаря печати, разнесшей его по всем деревням, на авторитет и престиж нового учреждения».
Ну и дальше Владимир Петрович пишет о том, как вот на него, так сказать, вышел несчастный Протопопов, как он обратился к Николаю Валериановичу Муравьёву, как, возможно, государь сочтёт, так сказать, должным проявить милость. Ну, давайте начнём с начала — что такое земский участковый начальник? Дело в том, что это учреждение относительно свежее, сам инцидент тот…
С. БУНТМАН: Ну как и пишет князь.
А. КУЗНЕЦОВ: Да, о котором пишет князь Мещерский — сам инцидент произошёл осенью девяностого года, а должность земского участкового начальника была учреждена двумя царскими указами конца восемьдесят девятого и начала девяностого года. Я процитирую человека, которого можно заподозрить — и нужно заподозрить в крайней пристрастности к российскому государству, в негативном к нему отношении: это тоже неплохо нам знакомый Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский, мы поминали его не так давно в очередной передаче, посвящённой народникам, народовольцам — он яркий представитель этого движения.
Но вот тут в том, что Степняк-Кравчинский пишет об этом учреждении, я абсолютно согласен: «Указы 3 августа 1889-го и 6 января 1890-го создают «в интересах крестьян»», — в кавычках, — «особых чиновников, называемых земскими начальниками, которые должны быть «попечителями»», — опять в кавычках, — «крестьянского самоуправления, попечителями странного рода, как мы сейчас увидим. Земские начальники назначаются министром из кандидатов, представленных провинциальной администрацией. Они должны быть потомственными дворянами. Со всеми другими условиями занятия этой важной должности, образованием и» — даже! — «имущественным цензом можно не считаться».
Это правда: хотя должность земского участкового начальника предполагала либо высшее, либо как минимум законченное среднее образование, то есть гимназию или реальное училище — но прямо было сказано, что в случае если министр внутренних дел сочтёт необходимым, сочтёт, что кандидат и без этого хорош для должности, он имеет право назначить человека, даже не имеющего законченного среднего образования. «Земский начальник не имеет власти над дворянами или людьми среднего сословия, живущими в его участке. Он — начальник только крестьян, соединяющий в своём лице обязанности администратора и судьи. Он заранее получает от волостных старшин список решений, которые будут предложены на сходах. Он может прибавить новые предложения, если находит нужным, и вычеркнуть те, которые кажутся ему нежелательными.
Никакой вопрос не может быть предложен законно деревенскому «миру» без его согласия, и он имеет право veto относительно каждого решения мира. Закон не даёт ему права постановить своё собственное решение вместо решения мира, но он может навязать его, не соглашаясь со всеми другими. Средства земского начальника непосредственно влиять на деревенский мир чрезвычайно велики. Он может штрафовать и арестовать каждого крестьянина своего участка, в том числе и выборных чинов, своею собственною властью, без формального разбирательства дела, и отстранять старшин и писарей от должности. Кроме того, он — сельский судья, разбирающий все гражданские и уголовные дела, за исключением принадлежащих разбору окружных судов. Наконец, он — «попечитель», то есть абсолютный господин крестьянского суда». Крестьянский волостной суд, который разбирал различные мелкие происшествия…
С. БУНТМАН: Ой!
А. КУЗНЕЦОВ: Мелкие уголовные, мелкие гражданские дела в отношениях между крестьянами данной волости: этот крестьянский суд раньше избирался на крестьянском сходе без всякого контроля, ну, то есть потом губернатор мог, если нужно, там, скажем, если были нарушены какие-то положения закона и в судьи попадал крестьянин, который не имеет права там находиться — губернатор мог, конечно, применить свою власть, но в принципе судей просто выбирали. А вот теперь крестьянский сход выбирал кандидатов в судьи, по два-три на каждый участок, а земский участковый начальник из них одного утверждал.
С. БУНТМАН: А!
А. КУЗНЕЦОВ: То есть теперь без него тоже — его нигде не обойдёшь, вот об этом Степняк-Кравчинский пишет, что он надзиратель при крестьянской общине, при волостном сходе, при крестьянском мире, и в принципе, хотя он сам, без крестьянского схода, не может многого, но он может продавить через сход, потому что он просто будет накладывать запреты на все другие решения, и всё. Похожая практика через некоторое время появится у императора в отношении Государственного Совета после указа от 17 октября, да? Император вроде как не может без Думы и Совета, но он может накладывать вето практически на любые их решения, там такая, так сказать, схема.
И вот начинаются поиски этих самых земских участковых начальников, и в Харьковском уезде (Харьковский уезд — это вокруг города Харькова непосредственно, да, сельская местность), в Харьковском уезде на один из участков, на участок номер два (уезд делился на участки, три-четыре-пять участков, вот, на каждый назначался такой земский участковый начальник), на участок номер два, это к северу от Харькова, был назначен совсем молодой человек, ему двадцать девять лет — двадцать девять лет в момент, когда произойдут вот эти события девяностого года, он шестьдесят первого года рождения.
Василий Андрианович Протопопов, всего за два года до этого, меньше чем за два года до этого, он закончил со степенью кандидата прав юридический факультет Харьковского университета. Закончил, видимо, хорошо. Потому что степень кандидата прав — это первый разряд. Закончить можно было по первому разряду (кандидат), и по второму разряду (действительный студент). Действительный студент — это человек, уже закончивший университет. Для того чтобы закончить по первому разряду, нужно было помимо сдачи экзаменов на хорошие и отличные оценки — нужно было ещё защитить диссертацию. Ну, аналогично нынешней магистерской диссертации. Вот, соответственно, он её защитил, потому что по всем документам значится кандидатом прав.
Он действительно из местного потомственного дворянства. Но дворянства такого, не родовитого. Дело в том, что это Слобожанщина, Слободская Украина. И тамошнее дворянство — оно из казаков. Только не запорожских, не сечевых казаков, а вот этих слободских казаков. Собственно говоря, его предок, некий Пётр Протопопов. Немножко странная фамилия, не казачья совершенно, фамилия священническая, но скорее всего это, как у казаков было принято, скорее всего это фамилия-прозвище — видимо, кого-то из предков, у него была кличка Протопоп, может быть, за густой бас, может быть, за окладистую бороду, может быть, там, он Священное писание поминал, что называется, всуе, я думаю, что такое, скорее всего, происхождение фамилии.
Ещё в ранние годы царя Петра, ещё в восьмидесятые годы XVII века, этот самый Пётр Протопопов прибрёл вот в эти места. И на ручье Казачик образовал хутор Протопоповский Казачик. Там рядом ещё несколько хуторов с названием Казачик, или Казачок. Сейчас это всё входит в сельское поселение Гурьевский Казачок. Они слились, эти хутора. Но хутор, не надо обманываться, хутор — это не один домик где-то там в степи, в ковылях. На этом хуторе в год рождения нашего героя было 50 дворов и проживало 280 душ, душ и мужских, и женских, я имею в виду: под 300 человек.
Значит, вот, Протопоповы, они такое мелкое дворянство. Даже трудно сказать, были ли у них крепостные. По крайней мере, младший брат нашего героя, Пётр Андрианович, я посмотрел адрес-календарь, служил в харьковской полиции на самой нижней офицерской должности. Он был околоточный надзиратель, 14-й класс табели о рангах. Ну, видимо, это младший брат. То есть начинали они с самых-самых низов, эти Протопоповы. Но потомственные, местные. Всё как требует закон о земских начальниках. Да ещё и выпускник юрфака. Куда же лучше-то. Ну, а дальше, как говорит Леонид Каневский, только документы и только факты. Докладная записка харьковского вице-губернатора Алексея Дмитриевича Милютина, это сын выдающегося военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина (дайте нам, пожалуйста, Андрей, портрет этого достойного человека) Ивану Николаевичу Дурново, министру внутренних дел. Не путать с Петром Николаевичем, который будет министром потом при Витте. Они родственники, но очень дальние.
«1890 года октября 2 дня. Донесение управляющего Харьковской губернии Алексея Дмитриевича Милютина министру внутренних дел Ивану Николаевичу Дурново об отказе крестьян Должанской волости от выборов волостных судей. 27 сентября крестьяне Должанской волости Харьковского уезда на сходе для выбора судей оказали неповиновение земскому начальнику отказом избирать судей, угрозами вынудили его запереться в волостном правлении, побили урядника. Увещания командированного мной исправника не возымели действия, предполагаю, отправясь лично, поставить войска на содержание общества в наказание за своевольство и буйство». Ну, не очень понятно, что произошло. Что это вдруг крестьяне отказались.
С. БУНТМАН: Ну, как-то, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Загнали этого самого земского начальника в волостное правление, урядника побили. Ну то есть совершенное бесчинство какое-то. Покажите Андрей, пожалуйста, карту. Давайте привяжемся к местности. Вот карта Харьковского уезда того времени. И вот красным цветом я показал, где находится слобода Должик. Тоже нас слово «слобода» не должно обманывать. Это большой населённый пункт, который принадлежал в те поры князьям Голициным. Покажите, пожалуйста, Андрей, сначала фотографию очень красивого барского дома. Вот такой вот маленький дворец у князей Голициных был в хуторе Должик. А затем — к сожалению, очень невысокого качества — будет такая панорамная фотография, где мы увидим не только вот этот самый дворец там в отдалении, в окружении парка, но и церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, которая, по-моему, до сих пор в отремонтированном состоянии находится в вот этом сельском населённом пункте.
Как обычно, жандармы более подробно докладывают, чем вице-губернаторы. «Донесение начальника Харьковского губернского жандармского управления полковника Вельбицкого в Департамент полиции о вооружённом столкновении крестьян слободы Должик с войсками. В конце сентября сего года кандидат прав Василий Андрианович Протопопов, утверждённый в должности земского участкового начальника в Харьковском уезде, вступая в отправление своих служебных обязанностей, объезжал селения вверенного ему участка, объявляя крестьянам о введении новой реформы», — вот той самой, реформы о введении земских участковых начальников, — «и предлагая им приступить тотчас к выбору кандидатов на должность волостных судей.
При объявлении нового положения крестьянам господин Протопопов собирал через полицию сход крестьян около помещения волостного правления, кратко оповещал их о реформе и, не входя ни в какие объяснения с крестьянами, ни в толкование им нового положения, относился к ним резко и пренебрежительно: в местечке Золочеве, например, между земским начальником и местным богатым крестьянином Серовым возникли пререкания, причем первый обругал крестьянина и угрожал ему, в селе Мироновке земский начальник, затронутый каким-то замечанием из толпы, с горячностью и угрозами стал объяснять свою власть.
Вследствие таких, собственно говоря, незначительных бестактных поступков земского начальника Протопопова и распространенных преувеличенных слухов и рассказов между крестьянами о жестоком и дерзком обращении с ними земского начальника возникло непримиримое, неприязненное возбуждение в массе крестьян против личности Протопопова. К тому же Положение о земских начальниках читалось крестьянам волостными малоразвитыми и полуграмотными писарями накануне прибытия земского начальника, и, конечно, не обходилось без того, чтобы не являлись злобные толкователи нового положения из среды крестьян». Крестьяне виноваты, конечно. Да?
«27 сентября назначен был сельский сход в слободе Должике с той же целью, крестьяне были предупреждены волостным старшиной, что приедет земский начальник для выбора кандидатов на должность волостных судей. Господин Протопопов, прибыв к волостному правлению, вышел к собравшимся крестьянам, которые встретили его молча и снявши шапки, кратко объявил: «Государь император оказал вам милость, дав новую реформу. Отправляйтесь в церковь, помолимся». Один из крестьян Трофим Старченко сказал на это: «У нас вчера был праздник, и мы ходили в церковь, молились, зачем мы сегодня пойдём».
Господин Протопопов, с бранью и подняв имевшуюся у него в руках трость, бросился к этому крестьянину. Тогда и крестьяне, зашумев и все сразу заговорив, бросились навстречу к Протопопову. Крестьяне утверждают, что Протопопов ударил Трофима Старченко по голове, но он, кажется, это отрицает; отрицает также и то, что будто бы при этом столкновении ему нанесены побои, крестьяне ж об этом обстоятельстве умалчивают. Только достоверно известно, что из вспыхнувшей свалки господина Протопопова извлекли и спасли в здании волостного правления волостной старшина и полицейский урядник Прибыткин», — ну и дальше — какой бы он был полковник и начальник жандармского правления, если бы он не делал выводы.
Выводы такие: «Ложные слухи, доморощенные грамотеи, читавшие и объяснявшие по-своему крестьянам новый закон, совершенно сбили их с толку, и достаточно было одного бестактного и несправедливого поступка чиновника, объявлявшего закон, чтобы личное неудовлетворение и вражда к такому чиновнику легко перенесена была ими на иную почву. Конечно, главной причиной происшедшего беспорядка является в данном случае весьма слабое умственное развитие местных жителей — крестьян, а второй причиной — бестактное поведение Протопопова».
Ну, я не знаю, Константин Павлович Вельбицкий выгораживал Протопопова или был ещё не совсем в курсе дела к моменту, когда составлялось донесение: я вполне допускаю второе, потому что вообще полковнику Вельбицкому было не очень до личности Протопопова в этот момент, потому что волнения, начатые вот таким вот образом, явлением, так сказать, земского начальника в слободу Должик — волнения продолжались две недели. Действительно пришлось вызывать войска.
В результате было арестовано восемнадцать зачинщиков — восемнадцать крестьян. Их отдали под суд. Судила их Харьковская судебная палата, потому что дела о бунте и мятеже против законной власти рассматривал не суд присяжных, а судебная палата с сословными представителями. Четырнадцать человек были найдены виновными, четырёх приговорили к тюремному заключению, а десять человек к так называемым арестантским отделениям — это тоже разновидность тюремного заключения, соединённого с работами, но там режим полегче. Это что-то вроде колонии-поселения на современный язык, а тюремное заключение — это вроде обычной колонии. Вот так. Ну, то есть, иными словами, земский участковый начальник спровоцировал крестьянский бунт.
Но вот в чём Вельбицкий не очень, видимо, успел разобраться — он подчёркивает, даже два раза в своём донесении: вот было достаточно одного бестактного замечания, и крестьянская масса полыхнула, вот достаточно, там, было один раз на крестьянина пойти с тростью в руках — и крестьяне тут же возмутились и, там, учинили, значит, исправника бити, самого земского начальника, значит, тоже, вроде то ли побили, то ли не побили, он сам не признаётся. В любом случае пришлось запираться в волостном правлении. Но дело в том, что, когда в подробностях было доложено министру Дурново, он передал это дело в совет при министре — был такой орган в каждом министерстве, это не общественный совет.
С. БУНТМАН: Чем занимался?
А. КУЗНЕЦОВ: Вот он… советовал. Когда министр желал получить совет, он получал совет. И уже, соответственно, отдавая распоряжения, ссылался не только на своё мнение, но и на мнение совета. Ну это что-то вроде как коллегия в министерстве.
С. БУНТМАН: Ну вот я только хотел это спросить.
А. КУЗНЕЦОВ: Да, да, конечно. Именно так.
С. БУНТМАН: Именно так, да?
А. КУЗНЕЦОВ: Иногда же удобно всё-таки не брать всё на себя. Вот, соответственно, Иван Николаевич Дурново передал это дело в совет, и совет сказал — его надо судить. Совет сказал. Дело было передано тоже в Харьковскую судебную палату, не в окружной суд. Дело в том, что преступления по должности тоже по первой инстанции рассматривала Харьковская судебная палата. А что же за преступления? Оказывается, Василию Андриановичу вменялись аж три статьи тогдашнего Уложения о наказаниях уголовных и исправительных Российской империи.
Цитирую, статья триста сорок первая: «виновный в превышении или противозаконном бездействии власти подвергается, смотря по важности дела и сопровождавшим оное обстоятельствам: или отрешению от должности, или исключению из службы, или же заключению в крепости на время от восьми месяцев до одного года и четырёх месяцев».
Статья триста сорок седьмая: «кто при отправлении своей должности оскорбит кого-либо словом или действием, тот за сие подвергается наказаниям за обиды определённым. Если и без прямой обиды или оскорбления кто-либо, во время отправления своей должности, дозволит себе поступки, вообще противные правилам пристойности, то он приговаривается к строгому выговору, с внесением в послужной список».
Статья триста сорок восьмая: «за взятие под стражу кого-либо, хотя и по законным, достойным уважения причинам, но без соблюдения установленных на то правил, виновное в том должностное лицо приговаривается, смотря по обстоятельствам дела: или к строгому замечанию, или к строгому выговору с внесением в послужной список, или же к вычету от шести месяцев до одного года из времени службы».
Ну, прямо скажем, не самые тяжёлые статьи, но это — Уложение о наказаниях уголовных. Вот о чём, собственно, и печалился Владимир Петрович Мещерский. Нет бы местному губернатору по-отечески пожурить молодого человека с учётом его молодости и неопытности, а он это передал суду, точнее он передал министру, а министр — в суд, и вот что получилось: три статьи, а там отрешение от должности, а там строгий выговор, а там другие неприятности, а молодой человек в самом начале жизненного пути. Перед перерывом хочется умилиться тому, как иной раз мог быть добр и снисходителен к проступкам молодости и горячности Владимир Петрович Мещерский.
Я не знаю, читал ли гимназист, — а он закончил гимназию в Прилуках, почему-то не в Харькове, а там, на Полтавщине, гораздо ближе к Киеву, — Василий Андрианович Протопопов, но вёл он себя как человек, Фенимора Купера в детстве не читавший. Дело в том, что когда Харьковская палата занялась его делом, то выяснилось, что на нём много-много всего другого. Спровоцированный бунт в слободе Должик — это, так сказать, вершина его творчества. А начал он практически сразу, не выезжая из города Харькова. Вот какие обвинения были предъявлены ему в суде первой инстанции: «Грозил полицейским городовым бить морды, если не будут делать ему чести». Его только назначили земским начальником, шёл он мимо двух городовых, занятых разговором между собой. Они к нему стояли спиной, они его не видели. Так он их обошёл и разорался на всю улицу — потом свидетели будут показывать — кричал: морды бить буду, хамьё! 29 лет парню, да, представляешь, как ему крышу снесло.
С. БУНТМАН: А что ж он такой-то?
А. КУЗНЕЦОВ: А вот я не знаю, что он такой. Из казаков, может поэтому — горячий. «На сельском сходе грозил: если будет продолжаться шум, перебить половину собравшихся на сходе крестьян». Перебить не в смысле перестрелять, а у него трость в руках-то зачем? Вот он грозил, что он по половине спин этой тростью пройдётся, поэтому когда он с этой тростью на одного из крестьян двинулся, крестьяне не просто так окрысились. Им до этого было уже намёкнуто, да, на всё, на что нужно. «А крестьянам, которые будут обращаться с жалобами и прошениями», — а я хочу напомнить, что крестьянские жалобы и прошения рассматривать — это прямая его обязанность, в значительной части он для этого поставлен, чтобы рассматривать крестьянские жалобы и прошения. Так вот он сразу сказал, что кто будет его от дел отвлекать, угрожал, что «жалобы будут на морде, а прошения — на задней части тела».
«На сельском сходе объявил крестьянам, что каждого, совершившего похищение и не уважающего родителей и старших», — есть такие преступления, да, которые рассматривал, в частности, крестьянский суд, — «будет до суда жестоко бить». То есть он прямо сообщает крестьянам о готовившемся им преступлении. «Ударил крестьянина Ворвуля за то, что тот, не заметив его, Протопопова, идущего по площади, не снял перед ним шапки».
С. БУНТМАН: Дорвался парень, дорвался — у меня такое ощущение.
А. КУЗНЕЦОВ: «Арестовал крестьянина Слепущенко без соблюдения правил», — то есть не оформил никаким протоколом, ничего, просто арестовал, посадил в холодную, — «и нанёс ему же побои. Нанёс побои крестьянину Серому и арестовал его без соблюдения установленных правил. На сельском сходе ударил палкою крестьянина Старченко». Серёж, это всё, вот это всё, что я сейчас зачитал, уложилось в три недели. Вот с момента его введения в должность и до момента его бенефиса в Должике прошло меньше трёх недель. Правда, он здорово потрудился?
С. БУНТМАН: Нет, ну он просто взял так, чего? Как говорили на военной кафедре, без прелюдиев начал.
А. КУЗНЕЦОВ: При этом, когда его начали допрашивать на следствии, ну, на судебном следствии, то есть на заседании суда — вот пожалуйста, что значится в отчёте: «На судебном следствии в палате Протопопов не признал себя виновным ни в одном из приписываемых ему деяний, добавив, что он действительно побил крестьянина Серого и лишил его свободы без составления о том протокола, но это не может быть вменено ему в вину, так как он был крайне возмущён поступком Серого, сильно избившего крестьянина Забийворота, почему и не мог сдержать своего порыва».
С. БУНТМАН: Гоголем отдаёт.
А. КУЗНЕЦОВ: Действительно, Серый подрался с Забийворотами, Забийворотом… не знаю, как его склоняют.
С. БУНТМАН: Интересно, если б его потомки играли бы в харьковском «Металлисте» бы.
А. КУЗНЕЦОВ: Да. Вот, Забийворота пришёл с жалобой. И в принципе — да, действительно, Протопопов должен был эту жалобу разобрать. Об этом Кони будет говорить чуть позже, я не буду предвосхищать Анатолия Фёдоровича. Одним словом, интересная реакция у Протопопова на решение… Да, Харьковская палата постановила исключить его из службы. Для него это имело те последствия, что не очень понятно, что ему теперь делать, этому самому Протопопову. Смотри: с его юридическим образованием, если он исключён из государственной службы по компрометирующим основаниям, то вернуться он на неё не факт, что вообще сможет, а если сможет, то лет через десять, не раньше. А ему уже 29 лет — он университет закончил довольно поздно. Видимо, не сразу после гимназии в него поступил. Он в университет поступил — ему было уже 24 года. Где уж там ошивался, как уж там балбесничал — я не знаю.
Значит, на государственную службу его не возьмут, в присяжные поверенные — его близко не подпустят к этому сословию, потому что там ещё жёстче с конфликтами с законом, а кроме того, он столько шума наделал в Харьковском уезде непосредственно, столице судебного округа, что в присяжные поверенные Харьковской судебной палаты ему теперь вход закрыт навсегда, я думаю. В нотариусы? В нотариусы деньги нужны, извините меня, место нотариуса очень дорого стоит, его надо официально покупать. И чего он теперь делать-то будет? Так вот, явно совершенно — ещё и потому что был крайне амбициозен, он через своего адвоката, присяжного поверенного Соколова, отправляется в Сенат, с жалобой, с просьбой пересмотреть решение Харьковской судебной палаты. И вот здесь он попадает на сборную, я бы сказал, кассационного уголовного департамента Правительствующего Сената.
Его дело будет рассматривать сенатская комиссия. Председательствует первоприсутствующий в кассационном департаменте сенатор Илиадор Иванович Розинг — старый сенатор, начавший служить по судебному ведомству задолго до реформы. Дело докладывает сенатор Григорий Козьмич Репинский — покажите, пожалуйста, Андрей, фотографию человека в усах и бороде, такого, очень благообразного: это один из таких, старых сенаторов уголовного кассационного департамента, а заключение — потому что два доклада всегда, сначала доклад ведущего дело сенатора, затем заключение обер-прокурора кассационного департамента, после этого Сенат принимает… Да, после этого может выступить защитник, сам обвиняемый — это всё будет, обязательно, дело рассматривалось в личном присутствии Протопопова — а после этого Сенат, точнее, департамент выносит решение: вот обер-прокурором кассационного департамента Сената уже второй раз в жизни за несколько месяцев до этого стал Анатолий Фёдорович Кони, покажите, пожалуйста, его знаменитый портрет кисти Репина.
И вот я хочу сказать: я знал эту речь и раньше, но, наткнувшись у князя Мещерского на это дело и обнаружив, что оно выводит прямиком на Кони, я перечитал его статьи с таким огромным удовольствием, потому что это, на мой взгляд — вот помнишь, я уже говорил, и не раз говорил в каких-то других делах, связанных с Кони, что после дела Засулич, когда его всячески пытались сковырнуть с судейской должности, адвокаты за ним ходили просто гурьбой, говорили, Анатолий Фёдорович, ну давайте, давайте к нам, в адвокатуру, вы у нас моментально станете богатым человеком, мы клиентурой поделимся, мы вам во всём поможем, давайте, вы у нас станете звездой. И он колебался, и он некоторое время даже подумывал, не плюнуть ли на эту дурацкую госслужбу, но потом в своих воспоминаниях он пишет — но я всё-таки решил, что я хочу служить на государственной службе.
Вот это редкий пример государственника, и сейчас те фрагменты речи его, которые я зачту — они все об этом, который не путает, по Салтыкову-Щедрину, отечество и ваше превосходительство, который служит отечеству и считает, что государственная служба почётна тогда, когда она служит закону и интересам твоей родины, а не каким-то там лицам, которые находятся на престоле или в министерском кресле: «Власть имеет сама в себе много привлекательного. Она даёт облечённому ею сознание своей силы, она выделяет его из среды безвластных людей, она создаёт ему положение, с которым надо считаться. Для самолюбия заманчива возможность приказывать, решать, приводить в исполнение свою волю и, хотя бы в очень узкой сфере, карать и миловать; для суетного самомнения отраден вид сдержанной тревоги, плохо скрытого опасения, искательных и недоумевающих взоров… Поэтому люди, относящиеся серьёзно к идее о власти, получая эту власть в свои руки, обращаются с нею осторожно, а вызванные на проявление её в благородном смущении призывают себе на память не только свои права, но также свои обязанности и нравственные задачи.
Но бывают и другие люди. Обольщённые прежде всего созерцанием себя во всеоружии отмежёванной им власти, они только о ней думают и заботятся — и возбуждаются от сознания своей относительной силы. Для них власть обращается в сладкий напиток, который быстро причиняет вредное для службы опьянение. Вино власти бросилось в голову Протопопову. Мы не знаем, что он думал о своей новой должности, когда возможность получения её впервые выросла перед ним, не знаем и того, как готовился он к ней со времени назначения до дня вступления, но вступил он, очевидно, с твёрдым представлением, что ему надо проявить власть простейшим и, по его мнению, не возбуждающим никакого сомнения средством. «Я всегда бил и буду бить мужиков», — заявил он, по словам свидетеля Евсея Руденко. «При постоянном обращении с народом исполнение обязанности не может не сопровождаться иногда резким словом, без чего и служба была бы невозможна», — заявляет он сам».
Дальше один из эпизодов — Кони очень подробно разбирает все обвинения, которые были выдвинуты Харьковской палатой против Протопопова: вот один наиболее яркий, я о нём уже сказал, сейчас вот красочки, подробности, чтоб вы понимали, что этот человек не просто ругается и угрожает палкой. «За сходом в Золочеве быстро следуют остальные происшествия, принявшие по отношению к подсудимому уголовную окраску. 25 сентября к нему пришёл крестьянин Забийворота с жалобой на сына крестьянина Мирона Серого, нанёсшего ему побои. Лежащие на земском начальнике обязанности прямо указывают на образ действий, обязательный в этом случае. Его, по-видимому, и захотел держаться Протопопов. Он послал Забийворота к врачу для освидетельствования следов побоев. Оставалось затем передать дело в волостной суд и наблюсти за скорым и справедливым решением. Но 26 сентября, собравшись ехать в этот день в Мироновку, Протопопов приказал привести в волостное правление сына Серого, чтобы, как он объясняет, «поговорить с ним относительно его вчерашнего поступка». Очевидно, что для этого разговора нужно было дознать, какой именно из сыновей Серого виновен в этом поступке, так как Забийворота не мог назвать его по имени. Сначала хотели привести Игната, но посланный за ним сторож Олейников выяснил, что виновным мог быть не Игнат, а Михаил Серый. От вторичной посылки уже за Михаилом и от того, что он должен был запереть содержимую им гостиницу, произошло неизбежное промедление». Дело в том, что крестьянин Серый был действительно богатым крестьянином, и по пачпорту-то он крестьянин, но вообще он владелец гостиницы.
С. БУНТМАН: Ну да.
А. КУЗНЕЦОВ: И он с сыновьями содержал в Харькове гостиницу — вот, соответственно, когда послали за вторым сыном, за Михаилом, Михаил в это время был дежурным, он сказал: ну хорошо, сейчас приду, но мне тут запереть хозяйство нужно и то-сё, в общем, гнев земского начальника был вызван в основном тем, что эта скотина, эта мразь позволила себе опоздать, когда он его позвал. Ему в Мироновку ехать надо, у него дел за гланды, да, а тут он позволяет себе, морда мужицкая, вместо того чтобы бежать и катиться колбаской к нему на расправу. «Подсудимый объясняет, что Серый будто бы выразил нежелание «идти к начальнику», но судебным следствием это ничем не подтверждено, а удостоверено лишь то, что при самом входе Серого в волостное правление Протопопов спросил его: «Слыхал ли ты о новом законе?» и начал бить его кулаками по лицу, говоря: «Я вас выучу по-своему, чтобы вы знали новые порядки». Обучение продолжалось четверть часа и притом так усердно, что не только лицо Серого было разбито в кровь, которая перепачкала и его одежду, но Протопопов не пожалел и собственных рук, разбив себе… пальцы. Затем без всякого протокола Серый был посажен в карцер».
Правда, удивительно, что в уезде, где все слухи распространяются с невероятной скоростью, крестьяне слободы Должик как-то настороженно ожидали нового земского начальника? Я очень признателен тем нашим слушателям, которые в своих комментариях к нашим передачам отмечают как моё достоинство, как мою заслугу русский язык — спасибо большое, мне это невероятно приятно, но я вам хочу сказать: ведь я много лет учусь вот у таких образцов, послушайте.
«Вся известная нам по делу деятельность его с 8 по 27 сентября представляет нечто вроде музыкальной фуги, в которой звуки раздражения и презрения к закону всё расширяются и крепнут, постоянно повторяя один и тот же начальный и основной мотив — «побить морду». И этими-то средствами думал он внушить спокойствие, уважение к старшим и к порядку, зная, что именно этих-то средств, о которых ходили смутные и злые толки, и боялся тот народ, с которым ему нужно было стать в близкие отношения. Он думал внушить не опасение законной ответственности, а просто житейский страх. Но одним страхом, и только страхом, не поддерживается уважение и не создаётся спокойствие. Имея возможность рассеять ложные слухи о «новом законе», Протопопов, безрассудно относясь к своей задаче и грубо-самонадеянно к области своей деятельности, так «по-своему учил новым порядкам», что усиливал волнение и, предшествуемый правдивыми, к сожалению, слухами о своих подвигах, дал в Должике окончательный толчок возродившимся беспорядкам.
Протопопов ссылается на то, что приговор палаты уничтожает его права на дальнейшую службу. Таким образом, пропали годы его университетского учения и преимущества, даваемые степенью кандидата прав! Да, пропали! Это грустно, но заслуженно. Напрасно ищет он в ссылке на свои университетские годы основание для особого снисхождения. Своею деятельностью он доказал, что они прошли для него бесследно. Студент обязан выносить из университета не один багаж систематизированных сведений, но и нравственные заветы, которые почерпаются в источнике добра, правды и серьёзного знания, называемом наукою; эти заветы и в конце жизни светят студенту и умиляют его при мысли об университете. Наука о праве в своих обширных разветвлениях везде говорит о началах справедливости и уважения к достоинству человека. Поэтому тот, кто через год с небольшим по окончании курса бросил эти заветы и начала, как лишнее и непрактичное бремя, кто, вместо благодарной радости о возможности послужить на добро и нравственное просвещение народа, со смиренным сознанием своей ответственности перед законом, вменил спасительные указания этого закона в ничто, напрасно ссылается на свой диплом. Звание кандидата прав обращается в пустой звук, по отношению к человеку, действия которого обличают в нём кандидата бесправия».
С. БУНТМАН: Потрясающе, но очень точно. Я всё думаю знаешь о чём? За какие такие качества его просто назначили туда. Протекции у него явно не было, а каким он был студентом?
А. КУЗНЕЦОВ: Серёж, а ты знаешь, дело в том, что ведь нужны помещики, причём нужны помещики местные, время, когда помещики… Да, и эти помещики не могут сочетать деятельность земского участкового начальника ни с какой другой, кроме службы по благотворительности, вот благотворительностью и наукой можно заниматься, на государственной службе состоять нельзя, а это уже конец XIX века, мало кто из помещиков живёт поместьем даже там, на Харьковщине. Служат в основном: жалованье стало для дворянства основным источником дохода, а не доходы от поместья, которое у Протопоповых, скорее всего, было небольшое. Представь себе: если хутор называется хутор Протопоповский Казачек, да? Там же этих Протопоповых до чёрта, он же не принадлежит одному его отцу, поэтому они по своему положению имущественному — они, конечно, бедное дворянство. Поэтому, смотри, нам нужно найти дворянина, а — не служащего, б — не старого ещё, который способен, на самом деле ведь мотаться надо по уезду-то.
С. БУНТМАН: Ну да.
А. КУЗНЕЦОВ: Действительно надо мотаться по этим волостям, представляешь по каким дорогам, да, в собственных дрожках каких-нибудь там. Жалование не очень большое у земских участковых начальников, на него можно жить, но небогато, образование ещё какое-то надо иметь — я не думаю, что стояла очередь, ведь, по сути, это должность мирового судьи плюс ещё кое-какие довольно хлопотные административные обязанности, и понятно, что этот, вот этот перец, как сейчас принято выражаться, он-то рвался на эту должность, вот это сладкое чувство, что теперь он может городовых матом поливать, если они ему, там, честь вовремя не отдали, за пять метров, что он мужикам может морды бить, что перед ним сход шапки будет ломать: вот это для него главное в жизни. Серёж, я искал Василия Протопопова и боялся, что я его найду — пересмотрел харьковский адрес-календарь за девяносто седьмой, девяносто восьмой год, там нет именного указателя, я часа три на это потратил, я его пересмотрел — его фамилия, его фамилия…
С. БУНТМАН: Да-да-да! Знакомая, знакомая история для меня, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Конечно, конечно! Я тебе потому и рассказываю, что ты понимаешь, что это такое, вот этот вот поиск. Я его не нашёл, он действительно больше не служил, и это хорошо. И это хорошо, потому что если у человека в двадцать девять лет такая патологическая страсть к власти, к тому, чтоб перед ним спину все гнули, так сказать, и шапку ломали — ему служить не надо.
С. БУНТМАН: Ну вообще это поразительный случай, когда так разобрались подробно, и я бы сказал — назидательно, в хорошем смысле этого слова.
А. КУЗНЕЦОВ: И поэтому он остался один, единственный, уникальный.
С. БУНТМАН: Да.
А. КУЗНЕЦОВ: Хотя я уверен, что среди земских начальников — безусловно, я уверен, что среди земских начальников были порядочные люди, кстати говоря, ведь земские участковые начальники — это второй призыв дворянства на общественную службу, а первый был во время реформы, мировые посредники, и вот там-то сколько блестящих совершенно образцов бескорыстного служения делу, среди этих мировых посредников, которые разводили крестьян и помещиков, разводили в старом смысле слова, да? Так сказать, устраивали им развод, а не разводку, так что я уверен, что и среди земских начальников, хотя должность их, конечно, полицейская — но и что среди них, наверно, были люди порядочные, на своём месте, что называется, которые в том числе и на крестьянское благо работали, но вот этого типа, конечно, близко подпускать нельзя к таким местам.
С. БУНТМАН: Да, близко подпускать нельзя — а кто-нибудь изучал этот вопрос, земских начальников, реформы, где-нибудь, вот эта часть реформ была ли описана?
А. КУЗНЕЦОВ: Не знаю, не знаю, а дело в…
С. БУНТМАН: Интересно вот, ведь благодатная вещь и для диссертации какой-нибудь, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Да, да. Я думаю, что — я вполне допускаю, что изучали, я просто не знаю. Моя-то, моя-то реформа судебная, а с точки зрения судебной реформы введение этих начальников — это очень сильный удар по принципам судебной реформы шестьдесят четвёртого года, и мы все эту меру критикуем именно за то, что вот это далеко не всегда грамотное и далеко не всегда благонамеренное должностное лицо подменяет собой и волостной суд, и другие учреждения, которые создавала реформа.
С. БУНТМАН: Ну это какой-то такой, вертикальный стопор для решения, действительно.
А. КУЗНЕЦОВ: Контрреформа.
С. БУНТМАН: Да, контрреформа.
А. КУЗНЕЦОВ: Да, да, контрреформа Александра III.
С. БУНТМАН: Вот это и есть контрреформа, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Да, да, да, классический вариант.
С. БУНТМАН: Спасибо большое, чудесный чат, и когда о своём говорил, и когда по нашим делам, очень много было сказано по разбираемому делу, так что всем огромное спасибо — встретимся! Встретимся. Никуда не денемся.
А. КУЗНЕЦОВ: Обязательно, обязательно. Всего всем доброго, до свидания.
С. БУНТМАН: До свидания.