На самом крупном суде над народовольцами, «Процессе двадцати», подсудимые делились на две категории — члены исполкома «Народной воли» и рядовые исполнители. Но был один человек, который в этом отношении выделялся. О жизни и деятельности Николая Клеточникова — в новой передаче Сергея Бунтмана и Алексея Кузнецова.
С. БУНТМАН: Добрый вечер! Сегодня у нас процесс над удивительным человеком времён «Народной воли».
А. КУЗНЕЦОВ: Добрый вечер.
С. БУНТМАН: Сразу говорю, что это вызвало некоторые соображения в чате, потому что вот сразу пришло: Коля Клеточников! Ну так они, наверное, были — учились вместе.
А. КУЗНЕЦОВ: В Пензе, угу.
С. БУНТМАН: В Пензе?
А. КУЗНЕЦОВ: В Пензе, в Пензе учились вместе.
С. БУНТМАН: В Пензе, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Потому что Клеточников точно учился в Пензе, а вот где автор комментария — я не знаю.
С. БУНТМАН: Да, «в каком-то смысле предшественник Азефа».
А. КУЗНЕЦОВ: В каком-то — да, я сейчас об этом скажу.
С. БУНТМАН: Он такой антиазеф, я бы сказал, Азеф наоборот, но не совсем, это… Вообще у нас будет целый номер, дорогие друзья, дождитесь весны — у нас будет интересный номер про агентов-провокаторов, вот. Про судебную — юридическую сторону этого дела, я надеюсь, что Алексей Валерьевич вам будет повествовать со страниц журнала «Дилетант».
А. КУЗНЕЦОВ: С удовольствием, как я обычно повествую со страниц журнала «Дилетант» — с удовольствием.
В восьмидесятом году Иван Окладский, как потом его назовут — злой гений «Народной воли», предоставил полиции чрезвычайно подробные, обширные сведения о том, как всё организовано, выдал две явочные квартиры, желающие — найдите, у нас была, точно была передача о суде уже в советское время, в двадцатые годы над этим человеком, там всё это рассказано, но, тем не менее, давайте напомним, Андрей, дайте, пожалуйста, нам первую фотографию, и вы увидите Окладского вот как раз примерно в те годы, когда он вот этим вот занялся неблагодарным делом. Не в оправдание, но, так сказать, справедливости ради надо сказать, что он не был засланным провокатором или купленным агентом: он начал давать эти признательные показания, уже будучи задержанным, прекрасно понимая, что ему грозит либо смертная казнь, либо вечная каторга по делу о подготовке цареубийства, ну и вот таким вот образом, что называется, сломался.
В результате сведения, которые им были сообщены, и прямо или косвенно дали политической полиции возможность арестовать целый ряд видных деятелей «Народной воли», в том числе Желябова, в том числе Тригони, в том числе Баранникова, в том числе Златопольского, и, в частности, в засаду на открытой, раскрытой конспиративной квартире попал Николай Васильевич Клеточников.
Что об этом человеке известно? Значит, как я уже сказал, он родился в Пензе и закончил гимназию, был очень таким вот болезненным с детства, в дальнейшем это не раз будет ему мешать — он дважды поучится в университете, в Московском, в Петербургском, точнее, сначала, по-моему, в Петербургском, потом Московском, его с юности мучил туберкулёз, который то обострялся, то вроде как наступало кое-какое улучшение, он первое время пытался что-то делать, для того чтобы продлить своё существование, в частности, уехал в Ялту: в то время врачи, российские врачи, рекомендовали крымский климат. Поскольку ничего, кроме гимназии и буквально там одного года университета у него за душой не было, то естественно, кем он мог работать? Он мог работать только чиновником, вот мелким чиновником он и работал, в частности, в Ялте он был, по-моему, секретарём у предводителя местного дворянства, вот, какое-то время поработал чиновником в канцелярии Симферопольского окружного суда, что-то у него там, была какая-то личная драма, какая — не знаю, неизвестно, сам он об этом не распространялся, но вот я могу процитировать женщину, которая хорошо его знала, которая была его последним связником, собственно, до того как его арестовали.
Анна Прибылёва-Корба, известная народница, активный участник «Народной воли», вот что она о нём вспоминала: «В Петербург Клеточников приехал в конце семьдесят восьмого года из Симферополя, где занимал второстепенную должность в окружном суде. Перед отъездом Клеточников пережил какую-то личную драму. В чём она заключалась, он не говорил никому, вследствие чего, естественно, никто в разговорах с Клеточниковым не касался этой темы. Страдания Николая Васильевича были так сильны, что он решился на самоубийство. Однако политические события в Петербурге семьдесят восьмого года: процесс 193, выстрел Веры Засулич и её оправдание судом присяжных, убийство жандармского генерала Мезенцова — всё это взволновало Клеточникова до такой степени, что он решил вместо самоубийства предложить революционерам свои услуги для совершения террористического акта».
Когда вот эти вот аресты пройдут, то уже после суда над первомартовцами, над участниками убийства Александра II будет организован самый масштабный по количеству подсудимых процесс народовольцев — процесс двадцати. У нас была передача, вот так получилось, что как с Нюрнбергским процессом, который за одну передачу — ну, наверно, можно о нём рассказать, только зачем, да? Вот так и с процессом двадцати — в тот раз мы в общих чертах о нём рассказали, но концентрировались тоже на одном из людей на скамье подсудимых, на Николае Морозове. Вот это всё тот же процесс, покажите нам, пожалуйста, Андрей, вторую фотографию, там три человека — это люди, которые, ну, судя по всему, были наиболее заметными, наиболее значительными подсудимыми: это Александр Михайлов, это Николай Морозов и это Анна Якимова, об Анне Якимовой у нас тоже был отдельный разговор.
С. БУНТМАН: Да.
А. КУЗНЕЦОВ: Когда мы разбирали дело незадачливого генерала Мровинского, который имел шанс, но не воспользовался им, открыть подкоп под Малой Садовой улицей, вот именно…
С. БУНТМАН: Да, это поразительная совершенно была история, посмотрите — послушайте, если вы не помните.
А. КУЗНЕЦОВ: Вот, и Якимова как раз вот играла одну из, то есть вот она играла хозяйку этого самого магазина сыров, из которого вёлся подкоп на предмет, так сказать, взорвать карету проезжающего императора, вот, Якимова оставила очень интересные воспоминания, она прожила долгую жизнь. Она умерла уже во время войны, в сорок, по-моему, втором или третьем году. Вот эти люди шли, что называется, паровозами. И вообще на процессе двадцати довольно чётко, и об этом прямо в самом начале своей обвинительной речи сказал главный обвинитель, Николай Валерианыч Муравьёв, которого мы встречали много раз, в разных качествах: и в качестве министра юстиции, и в качестве обвинителя на процессах, самых разных причём, не только политических — по делу червонных валетов, например, мошенников, тоже он обвинял — так вот, Муравьёв сразу сказал, что две группы перед нами. Это руководители организации — члены исполкома, и люди, ну, скажем так, исполнители, да, рядовые члены организации, их примерно поровну.
Вот интересно, что Клеточников — он выпадает, он не попадает ни в ту, ни в другую группу. Он — один. И это, кстати говоря, на процессе несколько раз будет довольно ярко проявляться. Значит, вот, было замечено, что он — предшественник Азефа. Так, да не так. Дело в том, что у российских революционеров бывали помощники в политической полиции, иногда весьма высокопоставленные. Давайте вспомним, что окончательно разоблачить Азефа, собственно говоря, помог директор департамента полиции Лопухин, и сделал это не по неуклюжести своей служебной, не по невнимательности, а совершенно сознательно, потому что он считал, что провокация, особенно такая, как-то, что учинял Азеф, что она государство компрометирует в гораздо большей степени, чем приносит какой-то там…
С. БУНТМАН: Да и физически ему вредит. Физически тоже вредит, потому что сладострастно, вот в этом случае сладострастно, я бы сказал, Азеф, когда организовывается, просто самостоятельно организовывается деятельность террористическая, и вовлекаются в неё люди, и там уже все забывают…
А. КУЗНЕЦОВ: Абсолютно бесконтрольно, да, потому что департамент полиции, как выяснилось, Азефа довольно слабо контролировал, ну и ЦК партии эсэров, в общем, боевую организацию, по сути, тоже контролировал очень слабо. Что касается самого Азефа, то можно абсолютно, стопроцентно утверждать, что он не внедрялся в политическую полицию в качестве агента эсеров, да. А для них вообще шоком было то, что он оказался практически штатным сотрудником, да. Азеф с самого начала явно совершенно замышлял двойную игру. Зачем? Ну об этом можно спорить, что его там больше интересовало — деньги, власть, риск — трудно сказать, вполне допускаю, что сочетание этих факторов.
Но Клеточников как раз уникален тем, что вот он-то Штирлиц. Он — сознательно внедрённый в ряды противника разведчик. Каким образом это произошло? Он приехал в Петербург, начал искать связи, начал искать концы, познакомился с девушками, учившимися на Бестужевских курсах, а Высшие женские курсы, и петербуржские, и московские в это время, это — ну, в общем, рассадник: смотрим на картину Ярошенко «Курсистка» и понимаем, что вот уж нигилистка нигилисткой перед нами, да, народоволка народоволкой… И, в общем, даёт понять, что он бы хотел познакомиться с интересующими их молодыми людьми. Курсистки не подвели и доложили куда надо, так сказать, пошла информация, и в конечном итоге на Клеточникова вышел человек, который, вот, идеально подходил для его вербовки. Это Александр Михайлов.
Мы лучше знаем Желябова, понятно почему: потому что Желябов — непосредственный организатор, хотя он не принимал участия, 1 марта он уже был арестован, но именно Желябов непосредственный, так сказать, организатор охоты на царя, не только первомартовской, но и предыдущих охот… Но дело в том, что вот в качестве идейного руководителя — у «Народной воли» не было единого идейного руководителя, был исполком, это примерно пятнадцать человек. Но понятно, что люди-то все разные, и в этом исполкоме, видимо, вот такую вот лидерскую роль играл как раз Александр Михайлов. Напомню, что именно он в первую очередь — инициатор и главный организатор Липецкого съезда, когда перед общим съездом ещё не расколовшейся «Земли и воли», значит, в Воронеже, за несколько дней до этого в Липецке соберутся сторонники террора, и по сути вот то, что произойдёт на Воронежском съезде и после него, раскол на «Народную волю» и «Чёрный передел» — это результат того, что к Воронежскому съезду сторонники террора уже решили, что надо освобождаться от этих трепачей во главе с Плехановым, что надо, так сказать, дело делать, товарищи, да, а не языком молоть и не прокламации, так сказать, раздавать.
Вот, и Михайлов — кличка Дворник, и я думаю, что это не случайная кличка: она тоже как раз его качества выдаёт, ведь кто такой дворник в Российской империи? Это низший полицейский агент по сути, да. Не служащий в полиции, но имеющий бляху именно, в частности, как свидетельство своей государственной принадлежности. И кроме метлы у любого дворника был свисток, не будем об этом забывать, да — для того чтобы вызвать коллег в форме, если что.
Так вот, Михайлов, посмотрев на Клеточникова, а Клеточников ему, доверившись через некоторое время общения, сообщил, что вот я хотел бы, чтобы мне поручили какое-нибудь ответственное рискованное дело, он, посмотрев, прикинув, оценив, сказал — голубчик, а вот давайте-ка мы вас внедрим. Надо сказать, что Клеточникову эта идея очень не понравилась, в первую очередь по нравственно-этическим соображениям. Как же так, а мне же придётся вот шпионить за вами, да, за товарищами, за людьми, чьи идеи я разделяю… Но Михайлов его сумел убедить, что на этом посту он будет несравненно более полезен организации, чем с бомбой на углу где-нибудь там, так сказать, у какого-нибудь Екатерининского канала, который ещё пока только в далёкой перспективе маячит, потому что это всё семьдесят девятый год.
С. БУНТМАН: Угу.
А. КУЗНЕЦОВ: И началась операция внедрения. И надо сказать, что это, конечно, Михайлов, и провёл он её блестяще, точнее, придумал — провёл-то сам Клеточников. Значит, была выбрана дама, которая давно у Михайлова была, что называется, на карандаше. Вдова, шестидесяти лет. Лев Тихомиров в своих воспоминаниях, которые он писал уже монархистом, а вообще-то бывший народоволец, член исполкома и так далее — всякие бывали кульбиты с людьми, так вот Лев Тихомиров пишет: «Я изменил её фамилию: в меблированных комнатах госпожи Голенищевой». Ну изменил, но так, что…
С. БУНТМАН: Неужто Кутузовой?
А. КУЗНЕЦОВ: Задачка в два хода, потому что фамилия Голенищев у любого образованного человека плотно ассоциируется с фамилией Кутузов. Так её и звали — Анна Кутузова, конечно.
С. БУНТМАН: Вот молодец какой! Вот…
А. КУЗНЕЦОВ: Чего уж он этим добивался? Я думаю, что это юмор такой. Так вот, значит, почему Михайлов её подозревал? А потому что она очень активна была. Она крестила детей рабочих, хотя была весьма зажиточной дамой, ходила в рабочие кварталы, там, была со всеми запанибрата, значит, студентам и курсисткам, причём таким, особенно вот революционно настроенным, скидки какие-то совершенно фантастические делала на вот свои, так сказать, на проживание: кто-то у неё там в долг жил, кто-то у неё там ещё как-то. Андрей, перескочите, пожалуйста, на… она у нас получится, по-моему, шестая или седьмая фотография — там показана улица города, современная, ну, не современная, это семидесятые годы — нет-нет, вот улица города.
С. БУНТМАН: Это набережная.
А. КУЗНЕЦОВ: Это набережная… Вот, совершенно верно. Значит, петербуржцы, а также поклонники этого города, я думаю, узнают одну из улиц, уходящих в сторону от Невского проспекта. Это улица Маяковского или Средняя, я забыл — Фурштатская, не Фурштатская… Вылетело из головы название, извините, пожалуйста, этой улицы. Вот дом справа.
С. БУНТМАН: Так, пожалуйста, Zemfira, Ефим, все вот присутствующие…
А. КУЗНЕЦОВ: Да, петербуржцы, напомните, пожалуйста.
С. БУНТМАН: Что за улица?
А. КУЗНЕЦОВ: Она точно Средняя, но я забыл, какая Средняя.
С. БУНТМАН: Быстренько, быстренько помогите.
А. КУЗНЕЦОВ: Простите старика. Вот дом справа, угловой дом, 96-й по Невскому проспекту — вот там располагались эти меблированные комнаты госпожи Кутузовой. Так вот, Михайлов не просто обратил внимание, что она так вот сочувствует явно революционным всяким идеям, — на самом деле было немало людей, в том числе и вполне зажиточных, которые так или иначе сочувствовали, — а то, что люди, которые с ней имеют дело и которые ей доверяются, как-то вот регулярно в беду попадают по полицейской линии. Одним словом, она была у него на подозрении, и он решил именно через неё подвести Клеточникова куда надо. Клеточников у неё поселился. Михайлов знал, что хозяйка комнат неравнодушна к карточной игре. Клеточников — уж не знаю, был он неравнодушен или нет, — но играть он умел. И он начинает с ней по маленькой играть, но каждый вечер то рублишко, то два проиграет, и каждый раз очень огорчается: ой, да что ж так не везёт, да вот как же это плохо, мне же денег-то вот не шлют, а работу я найти не могу.
Где-то вот так они пару неделек поиграли, а потом он за один вечер проигрывает крупнее гораздо, что-то там рублей семь или восемь, и говорит: ну всё, голубушка, уезжаю я, уезжаю, работы я найти не могу, деньги у меня заканчиваются, из дома мне ничего не присылают, поеду я из этого вашего Петербурга, да и не нравится мне что-то у вас, как-то вы идейки какие-то вольнолюбивые одобряете, а я вот этого одобрить не могу. Ну и она заглатывает наживку просто до хвоста. Говорит: голубчик, подождите уезжать, у меня вот племянник служит где надо, я сама вдова тоже человека, в своё время занимавшего видный пост, я вам помогу. И она его сводит с человеком, который руководил третьей канцелярией, — так совпало, да, — третьей канцелярией III отделения — генерал Григорий Григорьевич Кириллов.
С. БУНТМАН: Так.
А. КУЗНЕЦОВ: А вот эта самая третья канцелярия, она занималась аккурат политическими всякими делами. Потому что там кто-то занимался старообрядцами в III отделении, кто-то ещё какими-то, а это вот именно революционным движением. Когда-то этим занималась первая канцелярия, но потом у неё эти дела забрали, передали третьей. И вот прямо с человеком, вот ровно с тем, кто нужен — это уже чистое везение — она его сводит. Тот ему сначала предлагает просто вот агента, ну, филёра фактически, наружку.
С. БУНТМАН: Нет.
А. КУЗНЕЦОВ: А тот говорит: голубчик, извините… То есть не голубчик, конечно, а ваше превосходительство, разумеется, но вы посмотрите на меня: я человек болезненный. А надо сказать, что по Клеточникову это было хорошо видно: вот этот же землистый цвет лица, и вообще он выглядел заметно старше своего возраста, ему всего чуть-чуть за тридцать, когда он устраивается в Третье отделение, а он выглядит прилично за сорок. Кстати, давайте, Андрей, покажем, как он выглядит. Это будет у нас третья по счёту фотография человека в таких круглых очёчках.
С. БУНТМАН: Ну, господи, ну за версту видно.
А. КУЗНЕЦОВ: Да. Я вижу плохо, я не могу на улице, так сказать, долго работать. Я, там, бегать, если понадобится, не могу. Ну, а куда ж вы меня в полевые агенты-то. И дальше вот абсолютно сцена из «Идиота», из Достоевского. Помнишь, когда генерал Иволгин смотрит на несколько написанных князем Мышкиным строк?..
С. БУНТМАН: Да-а, ну господи, ну да-да.
А. КУЗНЕЦОВ: «Так ведь здесь карьера!» — говорит он. У Клеточникова оказался абсолютно каллиграфический почерк, и его определяют по канцелярской линии. Он там какие-то списки переписывает: раз в две недели отделение подаёт списки, вот кто на данный момент находится, кто в предварительном заключении, кто уже в наказании. Вот он эти списки переписывает, какие-то телеграммы расшифрованные переписывает, и так далее. И он оказывается совершенно идеальным работником. Он никогда не опаздывает на работу. Да, вот только, что называется, рабочий день начался — от него уже дымок идёт, он уже пишет. Дольше всех на работе задерживается, объясняя это тем, что ну, а куда вы хотите, куда я пойду? В меблирашках скучно, значит, пьянствовать я не пьянствую, я провинциал, у меня в Петербурге знакомых нету, я уж лучше работой позанимаюсь. Ну, начальство, конечно, глядя на такого человека, не может не испытывать прилив тёплых чувств.
С. БУНТМАН: У нас здесь идёт разговор о том, какая улица Маяковского. Но здесь всё выяснили потихонечку у нас: Маяковского в Петербурге ранее называлась Надеждинская, а изначально называлась Средней Першпективой.
А. КУЗНЕЦОВ: Средняя Першпектива, не Фурштадская, конечно.
С. БУНТМАН: Да. С 1800 года была переименована в Шестилавочную, но вот Маяковского она — с 1936 года, всё понятно, когда объявили с подачи Лили Брик, что лучший и талантливейший поэт нашей эпохи. Ну вот. Спасибо вам вообще за топонимику и за то, что я сейчас с вами вместе брожу по Петербургу, вместе с чатом нашим, петербургской его частью знатоков. А Морозов — это действительно отец и Постникова, и Фоменко, да, отец духовный, да, совершенно верно.
А. КУЗНЕЦОВ: Ну, о нём у нас была подробная передача, в том числе и об этом его отцовстве вполне тоже говорили.
С. БУНТМАН: Да, да, и об этих его незаконных детях там мы тоже говорили. Ну, давайте вернёмся.
А. КУЗНЕЦОВ: И вот начальство не может нарадоваться, и не может нарадоваться Михайлов, потому что Клеточников приносит совершенно уникальную информацию.
С. БУНТМАН: А вот что он приносит конкретно?
А. КУЗНЕЦОВ: А вот судите сами. Вот сообщение: «5 марта 1879 года в Москве, в бывшей гостинице Мамонтова полиция обнаружила труп мужчины. К его спине была приколота записка: «Николай Васильев Рейнштейн, изменник и шпион, осужден и казнен нами, русскими социалистами-революционерами. Смерть Иудам-предателям»». И вот таких разоблачённых агентов в народовольческой среде на Клеточникове несколько. Их устраняли, их убивали. Обратите внимание, что словосочетание «социалисты-революционеры», как потом назовут себя продолжатели дела народников, эсеры, — оно используется уже тогда самими народниками.
С. БУНТМАН: В скобках скажу: почитайте, пожалуйста, изумительный труд Олега Будницкого «Терроризм в русском революционном движении». Как появилась и как укоренилась сама идея террора. Вот. Это так, в скобках.
А. КУЗНЕЦОВ: Или другая ситуация: когда человек, который не был, так сказать, перевербованным агентом, а человек, который тоже, как и Окладский, сначала попался, и виселица ему просматривалась совершенно отчётливо — некто Григорий Гольденберг, убийца харьковского губернатора Дмитрия Кропоткина, кстати, двоюродного брата Петра Алексеевича Кропоткина. Да, вот и такие тоже бывали неожиданные сочетания.
С. БУНТМАН: Ну, а чего нет?
А. КУЗНЕЦОВ: Почему нет, да, действительно. Так вот, Гольденберга следователи сумели раскрутить. Они ему сказали: голубчик, а напишите-ка нам подробненько всё, мы государю доложим, и государь, узнав, что вот вы не маленькая кучка сумасшедших убийц с динамитом и револьвером, а вы вот идейные сторонники народной свободы — государь изменит своё отношение, да, и всё прочее. Ну, и Гольденберг купился на это. Через некоторое время он поймёт, что его использовали вот таким вот образом. Ну, и в отличие от Окладского, он покончит с собой, повесится на полотенце в камере, оставив предсмертную записку. «Я думал так: сдам на капитуляцию всё и всех, и тогда правительство не станет прибегать к смертным казням, а если последних не будет, то вся задача, по-моему, решена. Не будет смертных казней, не будет всех ужасов, два-три года спокойствия, — конституция, свобода слова, амнистия; все будут возвращены, и тогда мы будем мирно и тихо, энергично и разумно развиваться, учиться и учить других, и все были бы счастливы».
Ну, маниловщина, конечно, но давайте не забывать, что это же очень молодые люди, молодые и нетерпеливые. Не зря, может быть, лучшая книга, написанная о народовольцах Юрием Трифоновым, называется «Нетерпение», и вот её, конечно, обязательно перечитывать не только тем, кого интересуют…
С. БУНТМАН: Она выходила в серии «Пламенные революционеры».
А. КУЗНЕЦОВ: «Пламенные революционеры», да.
С. БУНТМАН: Да, где много выходило потрясающих книг замечательных авторов: Аксёнова, Эйдельмана…
А. КУЗНЕЦОВ: Была такая, да, вот такой маленький заповедник. Потому что вроде как революционная серия, что тут может быть не так? И люди, к которым власть присматривалась как к не вполне благонамеренным, как те же Аксёнов и Эйдельман, а вот тут-то крыть нечем. О революционерах? О революционерах. Всё нормально, да, всё хорошо.
И вот это, значит, заслуга Клеточникова перед организацией, ну и, конечно, то, что он предупреждал об арестах. По меньшей мере десяток случаев, когда люди заблаговременно получали предупреждение, уходили на нелегальное положение, меняли адреса, на время уезжали из Петербурга и так далее, и так далее. Его берегли, но они не умели, не умели беречь. Пока этим занимался лично Михайлов, всё было более или менее нормально. Но Михайлов понимал, что его могут сцапать в любой момент, поэтому нужен дублёр. Дублёром первое время был Морозов, потом Морозов уехал на некоторое время за границу — нужен другой дублёр, нужна квартира, на которой будет происходить встреча. Покажите нам, пожалуйста, Андрей, портрет, фотографию очень красивой женщины. Да, это тоже красивая женщина, но другая.
С. БУНТМАН: Несомненно.
А. КУЗНЕЦОВ: Вот, я имел в виду сначала вот эту, да — это первая связная… не связная, а содержательница явочной квартиры, на которой происходили встречи Михайлова с Клеточниковым — Наталья Николаевна Оловенникова. Очень интересно: старый дворянский род, обедневший, но такой, очень хороший, и вот в этом дворянском роде четверо детей: три сестры и брат — абсолютно чеховский набор персонажей — все будут революционерами. Но её на каком-то этапе, что называется, приплющил сильный приступ душевной болезни. Она от него оправится, но не вполне. Так сказать, она от революции отойдёт вот именно по причине здоровья.
Давайте, Андрей, пожалуйста, другую красивую девушку. Это вот как раз та самая Корба, которую я уже упоминал. Она станет второй и последней хозяйкой явочной квартиры, вот собственно на её квартире и произойдёт этот самый арест Клеточникова. Ну, а дальше Окладский, дальше — вот то, о чём я говорил в самом начале. И Клеточникова пристёгивают к процессу двадцати.
Поразительно, но вот я очень внимательно прочитал материалы процесса, они изданы. В обвинительном заключении о Клеточникове нет ничего, кроме его фамилии. Просто. Вот каждая фамилия упоминается по меньшей мере несколько раз, фамилии Михайлова и Морозова упоминаются больше десятка раз. Конкретные обвинения: участвовал в подготовке вот этого, участвовал в подготовке вот этого, вот, значит, этого привлёк в организацию, вот здесь — пропаганда, вот здесь — попытка цареубийства: первая, вторая, третья, четвёртая. Нет фамилии Клеточникова. Нет фамилии Клеточникова, потому что, по сути, всё, что на него есть — это его признательные показания и очень уклончивые показания других арестованных.
Они все и на следствии и на суде будут говорить: ну да, вроде он наш, но он не член партии, он не член организации, как-то мы ему даже не очень доверяем, какой-то он, вот, казался нам подозрительным. Они — кто-то, может быть, действительно знать не знал о его роли, я надеюсь, что всё-таки не вся организация знала про их Штирлица в департаменте полиции (Третье отделение в 1880 году реорганизовали и, соответственно, точнее, его ликвидировали, и департамент полиции, так сказать — в его составе охранное отделение теперь будет заниматься вот этими самыми революционными делами).
В результате — нет ничего. Вот, собственно говоря, что говорит по его поводу резюме: «Обвиняемый, отставной коллежский регистратор, Николай Васильевич Клеточников, как видно из его собственных объяснений, уроженец города Пензы, по окончании курса в Пензенской гимназии сначала слушал лекции в Московском университете в качестве вольнослушателя, затем поступил в число студентов Санкт-Петербургского университета, который оставил по расстроенному здоровью, и уехал на родину в Пензу. В сентябре 1877 года, желая снова пожить столичной жизнью и окончить курс высшего учебного заведения, он переехал в Санкт-Петербург и здесь поступил вольнослушателем в Медико-хирургическую академию. Но, отвыкнув от учебных занятий», — это он так объяснил, — «должен был оставить Академию и отправился в Пензу к родным, откуда снова возвратился в Петербург в октябре 1878 года для приискания себе места, каковое и нашёл, при вышеуказанных обстоятельствах, в агентурном отделении при Третьей экспедиции ныне упразднённого III отделения собственной его императорского величества Канцелярии».
Но это биография. Обвинение-то в чём? По сути, всё обвинение Клеточникова строилось на том, что он признавался: да, я работал на организацию, и говорил кое-что о мотивах. Вот что записал человек, который все дни процесса на нём присутствовал. Кто он? Мы не знаем. Это человек организации, сочувствующий организации, но кто — неизвестно.
С. БУНТМАН: Процесс публичный, да?
А. КУЗНЕЦОВ: Процесс публичный, да, особое присутствие Сената, всё, публика есть. «Скажем теперь о Клеточникове. Он с виду производит впечатление самого обыкновенного мелкого чиновника, говорит он тихо, едва слышно, потому что находится в последних градусах чахотки. Председатель обращается с ним мягче, чем с другими. О причинах, побудивших его совершить преступление, он рассказывает так: «До тридцати лет я жил в глухой провинции, среди чиновников, занимавшихся дрязгами, попойками, вообще ведших самую пустую бессодержательную жизнь. Среди такой жизни я чувствовал какую-то неудовлетворённость, мне хотелось чего-то лучшего. Наконец я попал в Петербург, но и здесь нравственный уровень общества не был выше. Я стал искать причины такого нравственнаго упадка и нашел, что есть одно отвратительное учреждение»», — мы вынесли эти слова в заглавие нашей сегодняшней передачи.
С. БУНТМАН: Да, «Одно отвратительное учреждение».
А. КУЗНЕЦОВ: «…которое развращает общество, которое заглушает все лучшия стороны человеческой натуры и вызывает к жизни все ея пошлые, темныя черты. Таким учреждением было III отделение».
С. БУНТМАН: Так.
А. КУЗНЕЦОВ: «"Тогда, господа судьи, я решился проникнуть в это отвратительное учреждение, чтобы парализовать его деятельность. Наконец, мне удалось поступить туда на службу». Председатель", — председатель, сенатор Дейер. Омерзительный человек. У Кони есть его развёрнутая характеристика. Такой, так сказать, служака, который пытался казаться очень остроумным, а на самом деле был просто законченным циником. — «(с иронией) — Кому же вы служили? Этому отвратительному учреждению <…>. То есть, по вашим словам, отвратительному или кому-нибудь другому? Клеточников. — Я служил обществу. Председатель (с иронией). — Какому же такому обществу? Тайному или явному? Клеточников. — Я служил русскому обществу, всей благомыслящей России. Председатель. — Вы получали жалование в III отделении? Клеточников. — Да, получал. Председатель (с иронией). — И вы находили возможным брать деньги из этого отвратительнаго учреждения, как вы его называете? Клеточников. — Если бы я не брал, то это показалось бы странным».
С. БУНТМАН: Ха-ха-ха. Да.
А. КУЗНЕЦОВ: «…и я навлёк бы на себя подозрение».
С. БУНТМАН: Молодец.
А. КУЗНЕЦОВ: «Итак, я очутился в III отделении, среди шпионов. Вы не можете себе представить, что это за люди! Они готовы за деньги отца родного продать, выдумать на человека какую угодно небылицу, лишь бы написать донос и получить награду. Меня просто поразило громадное число ложных доносов. Я возьму громадный процент, если скажу, что из ста доносов один оказывается верным. А между тем, почти все эти доносы влекли за собой аресты, а потом и ссылку. Так, например, однажды был сделан донос на двух студенток, живущих в доме Мурузи. Хозяйка квартирная была предупреждена, и когда пришли с обыском, то она прямо сказала, что она уже предупреждена и не понимает, зачем к ней пришли. У студенток был произведен тщательный обыск, и, хотя ничего не нашли, обе оне были высланы».
Потом начальника Клеточникова, генерала, когда допрашивали в суде, спросили об этом случае. Он сказал — да, было-было такое, правда. Но мы и пересмотрели. Мы быстро пересмотрели. Они в ссылке не больше двух лет пробыли.
С. БУНТМАН: Прелесть какая. Но это он ведь рассказывает именно о том, что хотел повернуть Лорис-Меликов в своё время?
А. КУЗНЕЦОВ: Да. «Таких случаев была масса. Я возненавидел это отвратительное учреждение и стал подрывать его деятельность: предупреждал, кого только мог, об обыске, а потом, когда познакомился с революционерами, то передавал им самые подробныя сведения. Председатель. — Сколько вам платили за это? Клеточников. — Нисколько.» — Он, конечно, не искренен с судом. Он, конечно, меняет хронологию и мотив. Да, из его объяснения — вроде бы он искал место, нашёл его, ужаснулся, когда понял, куда попал. И вот от этого пришёл к революционерам. Дейеру его бы, конечно, не про деньги спрашивать, а про то, что ж вы не ушли, как только ужаснулись, как только вы столкнулись с первым же ложным доносом — вот тут Клеточников…
С. БУНТМАН: Нет, он ответил бы. Я больше чем уверен — он ответил бы.
А. КУЗНЕЦОВ: Но, в любом случае, он красиво в результате выступил. Даже пытаясь пройти между Сциллой и Харибдой, между правдой и полуправдой, но самое главное он сказал. Что его действительно тошнит от всего от этого, конечно. У него был адвокат, присяжный поверенный Михайлов. Однофамилец руководителя организации, адвокат хороший. Он произнёс вторую по длине речь, 25-минутную, из адвокатов, которые защищали большинство. Несколько человек отказались от защитника. Но большинство имели адвоката.
Этот адвокат написал единственную кассационную жалобу. Революционеры никто не стал просить пересмотреть их дело, но адвокат Клеточникова такую жалобу подал. Она была рассмотрена, и Сенат отказал в её удовлетворении. Ну, а дальше половина получает смертную казнь, половина получает вечную, или 15−20-летнюю каторгу. Ну, а затем следует государева милость, как было принято в то время. В результате казнён был только один человек, отставной флотский лейтенант Суханов — именно потому, что он был военный и приносил в своё время присягу. Вот как человек, нарушивший присягу, — его приговорили к повешению, но государь здесь явил милость, заменил на расстрел.
С. БУНТМАН: Гражданские чиновники никакой присяги не приносили? Не клялись в верности?
А. КУЗНЕЦОВ: Нет, они приносили присягу. Чин нельзя было получить, не принеся присягу. Но, видимо, с военных был другой спрос, я так понимаю. Ведь практически официально военная служба по-прежнему числилась выше штатской. Ну смотрите: потомственное дворянство на военной службе давали с VI класса Табели о рангах, с полковника, а на гражданской с IV, с действительного статского советника. Видимо, всё дело в том, что присяга вот этих вот крючков канцелярских — она считалась, так сказать, второсортной. Ну и действительно, от них же не требовали положить жизнь за государя. От них требовали служить государству как полагается.
А дальше Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, да, давайте сначала посмотрим предпоследнюю фотографию. Это главный из двух обвинителей, Николай Валерьянович Муравьёв. Много раз о нём мы с вами говорили. Карьерист, талантливый, очень талантливый карьерист. Энергичный, волевой человек, который пробьётся в министры юстиции. Кстати, на этом процессе сойдутся два будущих министра юстиции. Одним из коронных судей будет сенатор Манасеин, который с середины восьмидесятых по середину девяностых будет возглавлять это министерство. А дальше вот Муравьёв, который продолжит, подхватит его поприще.
Покажите, пожалуйста, сразу же последнюю фотографию. Это Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Тюрьма, которая в восьмидесятые годы представляла собой место чрезвычайно тяжелое. И об этом свидетельствует, вот например, такая хронология (я сейчас буду называть фамилии только тех, кто проходил по этому процессу): 13 июля 1883 года — Клеточников, 6 августа 1883 года — Баранников, 9 августа 1883 года — Тетёрка, 11 сентября 1883 года — Ланганс, 18 марта 1884 года — Михайлов. Меньше чем примерно за полгода умирает пять человек. Заводилось дело по каждому поводу, в деле нет особенных сведений — ну, какой-то диагноз. Причина смерти почти у всех туберкулез. Но вот у Клеточникова, как мне кажется, особенно страшный вариант. Дело в том, что он, человек, уже к моменту суда больной, видимо смертельно, туберкулезом, видимо уже, так сказать, пошёл счет уже, что называется, на месяцы — он умер не от него. История была такая: питание было очень плохое. Вот я нашёл научную работу, посвящённую быту Алексеевского равелина. «Алексеевский равелин вновь заполнился значительным числом узников», — это вот как раз после процесса двадцати.
С. БУНТМАН: Угу.
А. КУЗНЕЦОВ: «И департамент полиции предписал новые условия питания». До этого они были более сносными, они ухудшились. «Они должны были получать на обед щи или суп с ¼ фунта мяса». ¼ фунта — это 100 грамм. «В постные дни гороховый суп. На второе блюдо должна была подаваться гречневая каша. Чёрного хлеба полагалось 2,5 фунта, то есть килограмм. На ужин, в 7 часов должна была подаваться та же каша. К обеду и ужину по кружке кваса». Ну и условия содержания были такие, что Клеточников, чувствуя что ему осталось недолго, и всё-таки вот не расставшись с этой идеей — перед смертью совершить какое-то важное большое дело, он объявил голодовку. Надзиратель, который сразу, когда узники туда поступили, сказал: «Ну смотрите, ребята, сидеть будете плохо. Плохо. С вас за малейшее неповиновение будет спрошено» — надзиратель сначала посмеивался, а на седьмой день вошёл в камеру с двумя дюжими надзирателями и насильно накормил Клеточникова, у которого помимо туберкулеза была ещё и язва. Насильно накормил его кислыми щами, вот этим чёрным хлебом. Чёрный хлеб и самого-то лучшего качества при язве не положен. Но вот по поводу алексеевско-равелинского хлеба в этой же научной работе…
С. БУНТМАН: Ну он вообще по определению не менее кислый, чем щи.
А. КУЗНЕЦОВ: Так вот, в этой научной работе говорится: «Из приводимых нами далее воспоминаний заключённых мы узнаём, что эта пища выдавалась совершенно в недостаточном количестве и плохо приготовленная, а в хлебе находили червей». Вот. Они его вот этим вот накормили, и он через три дня тяжелейших, страшных мучений умер не от того, от чего должен был умереть. Не от туберкулёза, а от прободения язвы.
С. БУНТМАН: Он чувствовал себя смертником, когда уже работал на «Народную волю»?
А. КУЗНЕЦОВ: Да.
С. БУНТМАН: Он чувствовал, что его болезнь смертельна?
А. КУЗНЕЦОВ: Да. Не осталось воспоминаний Михайлова, но Михайлов говорил с несколькими товарищами в своё время о Клеточникове, и они потом в воспоминаниях, уже в советское время, в журнале «Общества ссыльных и политкаторжан», появилось несколько воспоминаний, где говорилось о том, что Михайлов об этом знал.
С. БУНТМАН: Ну понятно.
А. КУЗНЕЦОВ: Вот такая вот страшная судьба. На момент ареста ему было 34 года, на момент смерти, соответственно, не исполнилось ещё тридцати семи.
С. БУНТМАН: Ну да.
А. КУЗНЕЦОВ: При этом он один из самых старших из тех, кто проходил вот по этому процессу двадцати.
С. БУНТМАН: Да, вообще всё это ужасно трагическая история, и с одной, и с другой стороны.