Не выходя из машины
Визит Михаила Горбачёва в Украину в феврале 1989 года готовился с особой тщательностью. Причин такой «особости» было несколько. Во-первых, Украина всегда была под самым внимательным надзором Москвы, не допускавшей чрезмерной самостоятельности крупнейшей после России союзной республики. Кроме того, страна готовилась к первым почти что свободным выборам народных депутатов, назначенным на конец марта, и поездка генсека должна была вписаться в новый электоральный формат, в котором обязательно должна присутствовать предвыборная кампания с агитацией, обещаниями и заискиванием перед избирателями (как на Западе!). Наконец, в-третьих, визит готовился как своего рода извинение перед Украиной за Чернобыль, куда Горбачёв собрался впервые после катастрофы трёхлетней давности.
Рассказывает журналист Виталий Дымарский (признан иностранным агентом Минюстом РФ), сопровождавший генсека в той поездке:
«23 февраля 1989 года. Нас, журналистов, привезли в Чернобыль заранее и высадили из автобуса рядом с леском. Пошли в лесок перекурить. «Вы куда? — окрикнули нас украинские чекисты. — Ходить только по асфальту, на землю не ступать». Вот она, невидимая угроза…
Затем подвезли к АЭС. Наблюдательный пункт был выбран так, чтобы мы мало что видели. Главное — дождаться Горбачёва с Раисой Максимовной. Наконец появился знаменитый чёрный «членовоз». Остановился неподалёку от нашей группы. Подбежал охранник и открыл дверь. Но оттуда… никто не вышел. Дверь обратно захлопнулась, и «членовоз» отчалил в неизвестном нам направлении».
Как потом сообщили так называемые информированные источники, Раиса Максимовна не позволила Михаилу Сергеевичу выйти из машины, опасаясь (и не без оснований) за здоровье супруга. Встреча с коллективом АЭС всё же состоялась в некоем безопасном зале станции, что и зафиксировали фотокоры, а потом генсек приехал на встречу и разговор с журналистами в только что отстроенный с нуля Славутич.
Не виноват я, не виноват!
Горбачёв, конечно, понимал, что ему есть на что пенять. Но пытался оправдаться. В частном разговоре с Алексеем Венедиктовым (признан иностранным агентом Минюстом РФ) тогда уже бывший генсек в сердцах разоткровенничался: «Ты что, блин, не понимаешь, как мы работаем? Утром 26-го (апрель 1986 года. — Д. Н.) принесли обычную сводку, где написано, что случился пожар на атомной электростанции. Я им что, пожарный, что ли? Ну, тушите, если пожар. Ресурсов не хватает, значит, запросите ресурсы».
А потом, продолжал Горбачёв, «стали приходить сводки КГБ, согласно которым западные медиа, ссылаясь на данные ЦРУ, говорят о взрыве на Чернобыльской атомной электростанции. Вот я кому должен верить — своим или этим поганцам из ЦРУ, которые вечно о нас писали плохо?»
И дальше: «Днём ко мне пришёл, если я правильно помню, академик Александров. Лысый такой, три звезды, то-сё, Герой Социалистического Труда, глава Академии наук и автор этих самых чернобыльских реакторов. И он мне сказал: «Мои реакторы не взрываются. Это невозможно». Я кому должен верить — трижды Герою Соцтруда или цэрэушникам, твердившим о взрыве? И только вечером первого дня или уже на следующий день в сводках, которые мне предоставляли, появилась информация, что радиоактивное облако, по сообщению радио Швеции, движется в сторону Скандинавского полуострова, и тогда мы поняли, что не всё так просто, — и были даны все необходимые команды. И на второй день уже и правительственная комиссия начала этим заниматься, и мы туда стали перебрасывать войска для того, чтобы загасить реактор. А дальше уже пошли мне доклады два раза в день. Вот как было. А ты что думал, что работа генсека — сразу всё знаешь? Я тебе провидец, что ли?»
Здесь с Горбачёвым не поспоришь. За год до аварии он взошёл на вершину власти, привыкшей жить замкнуто и пользоваться тщательно отобранной информацией, которая не должна создавать плохого настроения ни у правителя, ни у народа. Ложь во спасение? И кого же и от чего она спасла? Может, именно тогда, когда ничего не ведающие массы людей вышли в Киеве на первомайскую демонстрацию, генсек прозрел и стал другим человеком?
Прозрение
Судя по всему, прозрение было не одномоментным. Свидетельствуют документы.
28 апреля 1986 года, экстренное заседание Политбюро. С сообщением выступил Владимир Долгих, секретарь ЦК и кандидат в члены Политбюро. Информация была хотя и тревожной, но довольно скудной и не давала правильного представления о масштабе трагедии.
На следующий день, 29 апреля, Горбачёв собирает совещание по вопросу чернобыльской аварии. Информации уже больше. И генсек формулирует выводы, более соответствующие масштабу трагедии: главная задача — заглушить источник радиации. Кроме того, обеспечить тщательный контроль за воздушной средой и немедленно развернуть работу с людьми, оказавшимися в зоне радиации (районы высокой концентрации радиоактивности оцепить и принять меры к эвакуации).
А что с информацией? Вроде понимание есть: «В работе с населением должны быть честность и взвешенность». И сам Горбачёв заявляет коллегам: «Чем честнее мы будем вести себя, тем лучше». Но — у советских собственная честность. Уже через абзац: «Когда будем давать информацию, надо сказать, что станция была поставлена на плановый ремонт, чтобы не падала тень на наше оборудование».
Ни Политбюро, ни Горбачёв ещё не готовы к полной открытости. Это только первые шаги в правильном направлении, поэтому стоит ли удивляться, что на совещании премьер Николай Рыжков предлагает сочинить три «правды» — «для наших людей, для соцстран, а также для Европы, США и Канады».
22 мая 1986 года. Горбачёв приходит на заседание Политбюро с накопленными за месяц впечатлениями, с одной стороны, о работе по преодолению последствий аварии, а с другой, о компетентности властей разного уровня: «Вроде снаряды не рвутся, танки не громыхают, а работать надо как на поле боя, как в Чернобыле, без бумаг, без волокиты».
Читаем стенограмму дальше. «Горбачёв. Мы столкнулись с эффектом привыкания и поразительной безответственностью. Отнестись надо к этому со всей строгостью. Мы тут под контролем своего народа и под контролем всего мира. То, что произошло, — всех касается. Столкнулись с последствиями ведомственной психологии, когда люди не могут посмотреть шире своих непосредственных технологических обязанностей. Все должны знать: тот, кто проявляет безответственность, распущенность, пусть на пощаду не рассчитывает. Ни от чего не будем уклоняться. Надо нанести самый сокрушительный удар по шапкозакидательству. Всему миру скажем откровенно, чтό произошло. А сейчас надо прежде всего навести порядок с безопасностью на работающих АЭС…
Институт (им. Курчатова), который занимается ядерными делами, единственный. Годы работал, и никто тут у нас не знал, что там происходит. А проверили, «приоткрыли» после Чернобыля и увидели опасную монополию. Директор Института и президент Академии наук СССР — товарищ академик Александров в одном лице. Всё на себя замкнул, и ничего, говорят нам, тут не поделаешь. Вот теперь он сам нам говорит, что с него и надо начинать. Дорогой наш уважаемый товарищ, страна ведь за нами. Нельзя так».
5 июня. Очередное заседание Политбюро.
«Горбачёв. Персонально на каждое ведомство надо возложить ответственность (за преодоление последствий). А то уже начал действовать эффект привыкания. И отвечать будут по строгости. Мы под контролем своего народа в этом деле, под контролем всего мира. И покончить с ведомственностью. То и дело слышишь: у меня там свой объект. У каждого свой объект получается. Нет, объект у всех один — Чернобыль! А товарищи не могут взглянуть шире своих служебных обязанностей… Я очень обеспокоен работой правительственной комиссии, которая занимается причинами катастрофы. На Политбюро будем ставить очень строго и очень широко этот вопрос и не позволим шантажировать нас всякими профессиональными выкладками, а на самом деле — оправданиями. Совершенно очевидно — безответственность, распущенность. И пусть никто на пощаду не рассчитывает. Должно быть абсолютно исключено повторение чего-либо подобного».
20 июня. Обсуждается вопрос о мерах по безопасному развитию ядерной энергетики. Горбачёв: «Пусть под предлогом секретности не пытаются укрывать от Правительства и Политбюро состояние дел. Мы уже научены Чернобылем. Предупреждаю об этом заранее и военных, и учёных, когда будем обсуждать причины аварии и выводы».
3 июля. Горбачёв страстно продолжает громить систему, допустившую такого масштаба катастрофу: «Кто утвердил размещение АЭС в густо населённых районах?» «Грянул Чернобыль, и никто не готов: ни гражданская оборона, ни медслужбы, дозиметрами не обеспечены и по минимуму, пожарная служба не знает, что ей делать. Свадьбы справляли на другой день поблизости. Дети на улицах играют. Система оповещения никуда не годная! Нет и автоматического отключения. Облако пошло после взрыва. Его по пути кто-то засёк? Меры принял? Нет…»
Генсек продолжает: «А какие интересы выше? Мы должны ответить на этот вопрос. Этого требуют от нас миллионы людей у нас и за рубежом. Покончить с положением, когда строят АЭС на уровне мышления 20−30-х годов. Надо думать на уровне Чернобыля. В США после большой аварии ни одного блока больше не построили!.. И сейчас я не вижу, чтобы вы задумывались над выводами. Больше всё констатируете факты, а то и стремитесь замазать кое-какие. В том, что произошла авария, виноват персонал, но масштабы аварии — в физике реактора. Мы живём в демократическом обществе. И каждый может сказать своё мнение. Там, где нужна централизация, там её нет, а там, где просто гвоздь забить надо, там действуют тысячи разных ведомств».
Горбачёв о своём, о своём и министр обороны Сергей Соколов, дорисовавший картину со своей колокольни: «Чернобыль — это как оружие массового поражения… Госатомнадзора должны бояться! А у нас? Проверка показала неблагополучие с радиацией на подводных лодках. Плохо с хранением ядерных боеприпасов». У украинского лидера Владимира Щербицкого своя головная боль: «Что делать с детьми? Их в одном Киеве 600 тысяч. Сейчас вывезли… Но осенью возвращать придётся. Что с водой? Недели проходят, а дело стоит. Киевскую АЭС надо прекратить строить…»
Горбачёв вновь увещевает коллег: «Мы понесли огромные потери, не только экономические, не только человеческие. Огромен политический ущерб: поставлено под сомнение — на том ли уровне у нас энергетическая программа… Происшедшее — событие чрезвычайного порядка, близкое к применению оружия массового уничтожения… Наша работа теперь на виду у всего народа и у всего мира. И думать, что мы можем ограничиться полумерами и ловчить, недопустимо. Нужна полная информация о происшедшем. Трусливая позиция — это недостойная политика. Огорчает, вызывает недоумение, чтό товарищи здесь, на Политбюро, устроили, препирались, свару затеяли. Это надо осудить».
И в то же время где-то на донышке остатки святой веры в партийную эффективность: «Авария могла быть предотвращена. Если бы была правильная и своевременная информация, Центральный Комитет мог бы принять меры, и аварии не было бы». Интересно, что ЦК мог бы сделать…
И ещё ареопаг никак не определится, что и как сообщать Западу. «Добавить — и откровенно проинформировать соцстраны, МАГАТЭ, всю мировую общественность. Все народы должны знать о последствиях и о наших мерах. Ловчить тут нельзя. Секреты тут — во вред самим. Открытость — это и огромный выигрыш для нас. Проиграем, если не скажем всё с должной полнотой. Дать миру максимум информации. Тем более что на Западе фактическое положение знают».
10 дней, которые потрясали мир
Призывы и окрики, звучавшие на заседаниях Политбюро, в повседневной реальной жизни оборачивались разнобоем на уровне исполнения принятых решений. Партийный и государственный аппарат выслушивал команды сверху, а затем уже на своё усмотрение брался за «претворение в жизнь исторических решений партии и правительства».
С учётом состояния исполнительской дисциплины за первые три недели информационная обстановка прошла через три стадии.
I. Информационный вакуум:
26−28 апреля.
Первое сообщение по припятскому радио передано спустя 36 часов после аварии, перед началом эвакуации, а первая краткая информация по радио и телевидению — спустя 68 часов.
II. Информационная блокада:
29 апреля — 6 мая.
29 апреля в центральной прессе опубликовано сообщение об аварии, игнорирующее опасность и исключительную природу события, сообщение об аварии передано в МАГАТЭ, на месте аварии начаты работы по защите населения (2 мая начата эвакуация из 30-километровой зоны).
III. Информационный прорыв:
6−15 мая.
6 мая — первая пресс-конференция в Москве, 8 мая — выступление министра здравоохранения УССР по Украинскому телевидению, посещение района ЧАЭС генеральным директором МАГАТЭ Хансом Бликсом (позже он приедет ещё дважды: в ноябре 1986-го и в мае 1988-го), 14 мая — выступление генерального секретаря ЦК КПСС Горбачёва по радио и телевидению. Информация о радиационной обстановке, касающаяся белорусских и российских территорий, сведена к минимуму.
Другой человек?
Чернобыльские события так или иначе сопровождали Михаила Горбачёва в течение всего периода его пребывания у власти. Не отпускали они его и после отставки, когда бывшему генсеку приходилось задним числом комментировать действия властей и свои собственные. Ошибки, а то и преступления, совершённые в те дни властями различных уровней, объясняются в первую очередь низким качеством управления и подготовки ответственных лиц.
«Я уверен, — рассказывал позднее Горбачёв, — что правительственная комиссия и учёные не утаивали правду о случившемся. Они просто её не знали. Что это так — достаточно убедительно подтверждает тот факт, что члены комиссии высокого уровня, посетив место аварии, где находится реактор, остались на ночлег в гостинице около Чернобыля. Во время ужина им давали обычную воду и пищу. Находясь вблизи катастрофы, они не использовали респираторы, как и все, которые там жили и работали».
Представление об истинных размерах катастрофы формировалось по мере накопления информации. Горбачёв признавал, что отсутствие полной ясности порождало слухи, панические настроения, заполнявшие собой ту пустоту, с которой не могли справиться власти. И, конечно, уроки Чернобыля вышли за пределы самой аварии. Так, по собственному признанию Михаила Сергеевича, он, человек земли, только став генсеком, осознал размеры «экологического неблагополучия» в СССР и необходимость его срочного преодоления. Это Чернобыль остановил ряд вредных производств, прежде всего — сотни химических заводов, и это он свёл на нет безумный проект поворота вспять сибирских рек. И это Чернобыль и его экологические последствия подтолкнули первого президента СССР образовать после своей отставки Международный Зелёный Крест.
Горбачёв не скрывал, что глубоко потрясший мир Чернобыль изменил его восприятие планеты, а холодную войну сделал ещё более архаичной и бессмысленной. И вовсе не огромные расходы на ликвидацию последствий аварии заставили тогда советское руководство пойти на сокращение вооружений. Столь важное решение, уверял Горбачёв, было продиктовано не экономическими факторами, а моральным неприятием дальнейшей гонки вооружений. Чернобыль наглядно продемонстрировал, каковы социальные, экологические и экономические последствия ядерной катастрофы, связанной с мирным атомом.