Опубликовано: 24 февраля Распечатать Сохранить в PDF

Плавание философского парохода

1Подготовка к высылке. Отплытие из Петрограда

Утром 17 сентября 1922 года от Платоновского мола одесского порта отошел пароход, направляющийся в Константинополь. Среди пассажиров двое не были добровольными путешественниками — это историк Антоний Васильевич Флоровский и физиолог Борис Петрович Бабкин. Именно с них началась кампания правительства РСФСР по высылке неугодных власти людей за границу, названная впоследствии «философским пароходом».

Через шесть дней, 23 сентября, поездом Москва—Рига была отправлена следующая партия инакомыслящих, в числе которых были А. В. Пешехонов, П. А. Сорокин, И. П. Матвеев и другие. Следом за ними поездом Москва—Берлин отправились в числе прочих Ф. А. Степун, Н. И. Любимов.



29 сентября 1922 года из Петрограда в Штеттин отплыл немецкий пассажирский пароход Oberbürgermeister Haken («Обербургомистр Хакен»), на борту которого были философы, литераторы и ученые из Москвы, Казани и других городов: Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, И. А. Ильин, С. Е. Трубецкой, А. А. Кизеветтер, М. М. Новиков, Н. А. Цветков, Б. П. Вышеславцев, В. В. Зворыкин, В. И. Ясинский и многие другие. На борту находилось более 30 ученых, с семьями — около 70 человек.

16 ноября 1922 года из Петрограда вновь в Штеттин отплыл пароход Preussen («Пруссия»), на борту которого в изгнание отправились Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин, И. И. Лапшин и другие (всего семнадцать человек, с семьями — 44).

Их В. И. Ленин посчитал неблагонадежными. В мае 1922 года он издал директиву заменить расстрел активно выступающих против советской власти интеллигентов на высылку за границу: «Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу, — писал он «железному Феликсу» Дзержинскому, — тщательно составлять списки, проверяя их и обязуя наших литераторов давать отзывы. Составлять списки враждебных нам кооператоров. Подвергнуть проверке всех участников сборников «Мысль» и «Задруга». Необходимо выработать план. Постоянно корректируя его и дополняя. Надо всю интеллигенцию разбить по группам. Примерно: 1) Беллетристы; 2) Публицисты и политики; 3) Экономисты (здесь необходимы подгруппы: а) финансисты, б) топливники, в) транспортники, г) торговля, д) кооперация и т. д.); 4) Техники (здесь тоже подгруппы: 1) инженеры, 2) агрономы, 3) врачи, 4) генштабисты и т. д.); 5) Профессора и преподаватели; и т. д. и т. д.»

Дзержинский взялся за исполнение с хищным аппетитом. Списки велись по Москве, Петрограду и Украине. В результате данной кампании правительства РСФСР было репрессировано 225 человек, из них за границу выслано 67. Кроме высланных за границу, 49 человек были отправлены в административную ссылку в отдаленные районы России, 33-м высылка была отменена, о дальнейшей судьбе 46-ти сведения на сегодняшний момент отсутствуют.

Аресты, процесс и сама высылка напоминали фарс. Вот, что вспоминает философ и публицист М. А. Осоргин: «За исключением умного Решетова, все эти следователи были малограмотны, самоуверенны и ни о ком из нас не имели никакого представления; какой-то там товарищ Бердяев, да товарищ Кизеветтер, да Новиков Михаил … Вы чем занимались? — Был ректором университета. — Вы что же, писатель? А чего вы пишете? — А вы, говорите, философ? А чем же занимаетесь? — Самый допрос был образцом канцелярской простоты и логики. Собственно допрашивать нас было не о чем — ни в чем мы не обвинялись. Я спросил Решетова: «Собственно, в чем мы обвиняемся?» — Он ответил: «Оставьте, товарищ, это не важно! Ни к чему задавать пустые вопросы». Другой следователь подвинул мне бумажку:
 — Вот распишитесь тут, что вам объявлено о задержании.
— Нет! Этого я не подпишу. Мне сказал по телефону Решетов, что подушку можно не брать!
— Да вы только подпишите, а там увидите, я вам дам другой документ.
В другом документе просто сказано, что на основании моего допроса, (которого еще не было), я присужден к высылке за границу на три года. И статья какая-то проставлена.
— Да какого допроса? Вы еще не допрашивали!
— Это, товарищ, потом, а то там мы не успеваем. Вам-то ведь все равно.
Затем третий «документ», в котором кратко сказано, что в случае согласия уехать на свой счет, освобождается с обязательством покинуть пределы РСФСР в пятидневный срок; в противном случае содержится в Особом отделе до высылки этапным порядком».

Осоргин же писал о том, как проходила высылка: «Это тянулось больше месяца. Всесильное ГПУ оказалось бессильным помочь нашему добровольному выезду за пределы Родины. Германия отказала в вынужденных визах, но обещала немедленно предоставить их по нашей личной просьбе. И вот нам, высылаемым, было предложено сорганизовать деловую группу с председателем, канцелярией, делегатами. Собирались, заседали, обсуждали, действовали. Меняли в банке рубли на иностранную валюту, заготовляли красные паспорта для высылаемых и сопровождающих их родных. Среди нас были люди со старыми связями в деловом мире, только они могли добиться отдельного вагона в Петербурге. В Петербурге сняли отель, кое-как успели заарендовать все классные места на уходящем в Штетин немецком пароходе. Все это было очень сложно, и советская машина по тем временам не была приспособлена к таким предприятиям. Боясь, что всю эту сложность заменят простой нашей ликвидацией, мы торопились и ждали дня отъезда».

Каждому изгнаннику разрешили взять с собой «одно зимнее и одно летнее пальто, один костюм, по две штуки всякого белья, две денные рубашки, две ночные, две пары кальсон, две пары чулок». Золотые вещи, драгоценные камни, за исключением венчальных колец, были к вывозу запрещены. Даже нательные кресты надо было снимать с шеи. Кроме вещей, разрешалось взять небольшое количество валюты.

Осоргин, отплывший 29 сентября 1922 года из Петрограда в Штеттин на пароходе Oberbürgermeister Haken, описывает это событие так: «В Петербурге — гостиница «Интернационал», кажется, бывшая «Европейская», близ Казанского собора. На следующий день — пароходная пристань, тщательнейший обыск — если возможно перешарить в огромном багаже семидесяти человек (считая членов семей); мы не вправе взять с собой ни единой записки и вообще ничего, не помеченного в утвержденном инвентаре. Здесь пришли проводить два петербургских писателя, также намеченные к высылке, но потом сумевшие остаться в России — честь им и хвала за смелость. Море не спокойно. До последней минуты ждем — не переменят ли власти решение, не увезут ли нас обратно? И, наконец, отплытие. До Кронштадта провожает агент — но мы его почти не видим. В нашем распоряжении весь первый класс и почти весь второй. За шестнадцать лет перед этим, в 1906 году, я также отплывал в группе революционеров от берегов Финляндии. Отбытие парохода задержалось на шесть часов, и каждую минуту мы ждали, что нас задержат и высадят. Когда наконец за кормой зашумели волны, мы вышли на палубу и запели «Марсельезу». Здесь мы отплыли в молчании, потому что петь было нечего: у нас не было своего гимна, и мы не были идейно сплоченной группой; просто — советские граждане, отправлявшиеся путешествовать с паспортами, в которых на трех языках было помечено: «высылается за пределы РСФСР». Взамен паспортов с нас взяли подписку: «В случае бегства с пути или возвращения подлежу высшей мере наказания». Нас высылали на три года (на больший срок «по закону» не полагалось); устно нам разъяснили: «т. е. навсегда».

2Штеттин

30 сентрября 1922 года пароход Oberbürgermeister Haken прибыл в Штеттин. Изгнанники ожидали, что их встретят русские эмигранты. Но никакой торжественной встречи не произошло. Б. Н. Лосский, сын философа, писал в воспоминаниях: «Подплывая к Штеттину, полагавшие, что уже там их будет встречать делегация русских эмигрантов, москвичи совместно приготовили прочувствованную ответную речь, произнесение которой было возложено на Бердяева. Выйдя с пристани, вся группа выстроилась на набережной некоторое время в ожидании чего-то. Поглядев налево и направо, Николай Александрович выразил спутникам свое недоумение: «Что-то ничего не видно»».


Профессор И. А. Ильин и князь С. Е. Трубецкой. Рисунок И. А. Матусевича, сделанный на борту парохода, плывущего в Германию. 1922 г.

М.А. Осоргин тоже вспоминал прибытие: «Нас беспокоило предстоявшее первое свиданье с русскими эмигрантами, которые, конечно, торжественно встретят нас в Штеттине или Берлине, среди которых есть много близких по прежним связям, но теперь далеких по переживаниям и, конечно, чуждых по взглядам. Было устроено несколько заседаний, был выработан план речи, которою, никого не обижая, мы отграничивали себя от чуждой нам эмигрантской психологии и излагали наше политическое кредо высланных, но все же граждан, членов живой, а не похороненной России, некоторым образом патриотов. И вот — Штеттин. Уже подъезжая, — видим, что нас встречают. Оказалось, что встречают любезные и заботливые немцы, представители не помню сейчас какой организации. Значит, русские эмигранты готовят встречу в Берлине. И вот Берлин. Произносить речи у вагона, в сутолоке, менее удобно, но мы, конечно, готовы. Нас встречают и здесь — и опять немцы, заботливо приготовившие нам комнаты, предлагающие оказать всякую помощь, милые, распорядительные. Но только немцы, точно узнавшие, когда придет наш поезд, сколько нас, в чем мы будем иметь первую нужду. Русских не было. Русская газета в Берлине не знала о нашем приезде. Заготовленная речь, тонко задуманная и порученная отличному оратору, пропала даром! Мы уверяли себя, что очень рады, — но, может быть, скрыли от Себя некоторую обиду. Впрочем, хлопот было столько, что и радость и обида скоро позабылись».

Дальше жизнь кого соединяла, кого разъединяла. По началу многие жили в Германии, а после прихода к власти национал-социалистов перебирались в Париж.

Источники: ruslo.cz, muzeum.me, scepsis.net, az.lib.ru

Переслать другу

РЕКЛАМА

Комментарии

Чтобы добавить комментарий, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться на сайте