Ещё Стэплтон, планируя кампанию против Баскервилей, знал, что страх если не убивает, то по меньшей мере парализует. По его скользкому пути и двинулись петроградские бандиты в годы «военного коммунизма». В подробности нашумевшего в своё время дела входят Сергей Бунтман и Алексей Кузнецов.
А. КУЗНЕЦОВ: Так получилось — у нас разная конструкция, у наших передач, да: где-то судебная часть больше, где-то судебная часть меньше — вот сегодня будет большая преамбула, такая, я бы сказал, на треть передачи будет подводка, но эта подводка не просто для красного словца, она нужна для понимания дальнейших событий, и хотя у нас процесс-то в Петрограде в двадцатом году (так он там и будет, безусловно), но для начала мы перенесёмся в гораздо более давние такие вот времена и обратимся к Англии.
Так вот, перенесёмся мы в Великобританию, в Великобританию середины, аккуратно скажем, и второй половины XIX века — дело в том, что в 1837 году в Лондоне пошли первые сообщения в совсем недавно созданную полицию — я хочу напомнить, что хотя Англия с большим уважением, Великобритания в частности, уже, да, после акта о союзе, относится к правоохранительной деятельности, но вот их представление о правах человека таково, что в течение долгого времени созданию государственной структуры, которая занималась бы правоохранительной деятельностью, общество сопротивлялось: считалось, что это дело самого общества, и мы уже не раз говорили о том, что вообще-то первоначально констебли — это выборные лица, находящиеся на содержании у общин.
И вот, благодаря Роберту Пилю — поэтому они и бобби, что их создал Роберт, да? — появляется наконец лондонская полиция, кстати, их называли вначале не только бобби, но и пилеры, но вот пилеры не прижилось, а бобби как-то очень даже и прижилось. И вот в эту самую полицию начинают поступать сообщения о том, что появилось очень странное существо, а поскольку газеты к этому времени уже в Великобритании весьма развиты и пользуются большим влиянием, они тут же дали ему имя и назвали Spring-Heeled Jack: значит, Джек, у которого пружины на каблуках или в каблуках, Джек-попрыгунчик можно, в принципе, перевести, чтоб это с нашей передачей пересекалось, с основной темой.
Получился такой салат, потому что в этой городской легенде, видимо, на чём-то всё-таки основанной, сочетаются городская легенда, городской признак, романтический злодей — в литературе это время романтизма ещё пока господствует, да? — и, слушайте, ну это вообще-то предтеча будущих героев комиксов, вот эти вот супергерои вроде Бэтмена, вот это вот такой…
С. БУНТМАН: И антигерои тоже, с антиподом, да-да-да-да.
А. КУЗНЕЦОВ: И антигерои — ну, я имел в виду в первую очередь этих антигероев. В 1838 году лорд-мэр Лондона предположил — а сообщений к этому времени набралось уже достаточно много за год всего — что за маской, да, а что за фигура: покажите, Андрей, пожалуйста, нам первую картинку, вот так бульварная пресса его изображает — значит, он, голова у него дьявольская, с рожками, со всякими другими, так сказать, атрибутами, и вот он совершает какие-то совершенно фантастические прыжки. Это моментально приобретает все необходимые, так сказать, черты — Андрей, давайте сразу вторую, тоже из бульварной прессы, разумеется, картинку: вот там прямо всё подписано — слева, в овальчике, жертва, добродетельная женщина, справа, как и положено, ребёночек, ещё одна жертва, и вот это вот совершенно адское, такое, инфернальное создание.
С. БУНТМАН: That Spring-Heeled, да, Jack, у-у-у.
А. КУЗНЕЦОВ: Spring-Heeled Jack, да. Так вот, лорд-мэр Лондона, не называя фамилий, высказал предположение, что это реальный человек, носящий маску и какое-то приспособление на обуви, и хотя имя названо не было, но народ, в общем, сразу понял, кого следует иметь в виду.
Ты знаешь, когда я с этой историей познакомился — вот у меня сразу, моментально возникла ассоциация, позволю себе цитату, я уверен, что большинство её узнает с первых строчек: «Первым явился мальчик от Биггса. Биггс — наш зеленщик. Главный его талант заключается в найме наиболее отпетых и беспринципных рассыльных, когда-либо произведённых цивилизацией. Коль скоро в околотке всплывает что-либо особо гнусное в области мальчишеских подвигов, мы знаем наверняка, что это дело рук последнего биггсовского мальчика. Мне рассказывали, что во время убийства на Грэйт-Корам-стрит наша улица тотчас же заключила, что в нём замешан биггсовский мальчик (очередной), и плохо бы ему пришлось, если бы не удалось дать удовлетворительного ответа на вопрос, встретивший его на следующее утро после убийства в 19-м номере, куда он явился за заказом (причём в допросе помогал номер 21-й, случайно оказавшийся тут же у подъезда), в результате которого он доказал полное алиби. Я не знавал тогдашего биггсовского мальчика, но, основываясь на позднейшем моём знакомстве с ними, лично я не приписал бы этому алиби большого значения».
Так вот — вы узнали цитату из «Трёх в лодке, не считая собаки», да, этот самый мальчик швырял, там, банановой кожурой в собирающихся отъезжать джентльменов. Покажите нам, Андрей, пожалуйста, портрет совершенно благообразного ранневикторианского джентльмена.
С. БУНТМАН: Боже!
А. КУЗНЕЦОВ: Я представляю вам, леди и джентльмены — значит, Генри Бересфорд, третий маркиз Уотерфорд. Сам портрет — находится он, портрет сорокового года, находится в Музее Виктории и Альберта, автор его известный миниатюрист того времени Роберт Торберн.
Дальше история хороша настолько, что можно, я её прочитаю, не буду рассказывать своими словами? Мне очень нравится меланхолический стиль этого отчёта, такой, несколько отстранённый: «Ранними часами четверга, 6 апреля 1837 года, Бересфорд и его охотничьи друзья прибыли в Мелтон-Моубрей к платному проездному пункту Торп-Энд. Они много выпили на скачках в Крокстоне. Служащий попросил оплату перед тем, как открыть им ворота. К несчастью для него, шёл ремонт, и рядом лежали лестницы, кисти и горшки с красной краской; маркиз и его приближённые захватили их и напали на служащего, раскрасив его и вмешавшегося констебля в красный цвет. Затем они заперли их в будке, заколотили дверь и покрасили её в красный цвет, прежде чем въехать в город, и захватили малярные принадлежности с собой. Они устроились в районе Скотного рынка (ныне Шеррард-стрит) и Бёртон-стрит, крася двери и сшибая цветочные горшки. С отеля Red Lion (ныне часть отеля Harboro) они сняли табличку и бросили её в канал».
С. БУНТМАН: Ой!
А. КУЗНЕЦОВ: «В гостинице Old Swan Inn на рыночной площади, рядом с тем, что сейчас называется Grapes, маркиза подняли на плечо другого мужчины, чтобы он раскрасил вырезанную из дерева вывеску «Swan Inn» в красный цвет. (В 1988 году, когда старая вывеска пришла в негодность, на спине вырезанного лебедя при реставрации были обнаружены следы красной краски)». Неслабо так, деревянная вывеска полтора века продержалась, да? «Они также подвергли вандализму почтовое отделение и банковскую компанию Лестершира, а затем опрокинули фургон, в котором крепко спал мужчина. Отдельные полицейские время от времени пытались вмешаться, но за это их избивали и красили в красный цвет.
В конце концов прибыло подкрепление и задержало одного из мужчин, Эдварда Рейнарда, которого поместили в тюрьму Брайдуэлл. Остальные быстро вернулись и освободили его, сломав три замка и избив двух констеблей, угрожая им убийством, если они не отдадут ключ. Когда маркиз на следующий день наконец протрезвел, он оплатил весь ущерб людям и имуществу, но группа всё равно предстала перед судом в Дерби в июле 1838 года. Согласно одной из версий, Бересфорд предстал перед магистратом, одетый в медвежью шкуру». Правда, хорошо?
С. БУНТМАН: Эксцентричный джентльмен.
А. КУЗНЕЦОВ: А с другой стороны, какой джентльмен из хорошей фамилии без эксцентричности, да?
С. БУНТМАН: Это британская фамилия, конечно, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Сэр, он ирландец. Это многое объясняет, правда? Очень хорошего рода — к этому роду принадлежали дипломаты, архиепископы, один фельдмаршал, между прочим, времён Веллингтона был, да? Но вот этот вот светский шалопай имел такую репутацию, что общественное мнение совершенно не сомневалось, что он и есть Spring-Heeled Jack. Поймать его только не могли. В пятьдесят девятом он отдал богу душу, но сообщения продолжали поступать до начала ХХ века, то есть до конца викторианской эпохи. То ли это не он, то ли идея имела большое количество подражателей, которые ещё долгое время, так сказать, продолжали почти полвека дело, так сказать, этого неуёмного маркиза, но вот, одним словом, вот такая вот городская страшилка — вовсю, так сказать, гуляла, причём не только, надо сказать, в Лондоне, но и в ряде других городов, там, в Шеффилде, например. Можно сказать, она общеанглийская.
Я не знал — оказывается, в английском языке вроде до сих пор используется — есть идиоматическое выражение: «to paint the town red» — покрасить город в красный цвет. Это значит как следует гульнуть, вот ни в чём себе не отказывая. До того, так сказать, весело погулять, что даже город краснеет.
С. БУНТМАН: Да, да…
А. КУЗНЕЦОВ: Ну, а теперь давайте к нашим баранам — в период военного коммунизма, Петроград. Ситуация, которая нашла многочисленные упоминания и в городском фольклоре, и в художественной литературе.
С. БУНТМАН: Вот вы об этом пишете, вот, внимание: вы предполагали, а сейчас скажет Алексей Валерьевич. Я к чату обращаюсь.
А. КУЗНЕЦОВ: А, понятно. Значит, вот, смотрите — хорошо нам известное из детства произведение: Анатолий Рыбаков, «Кортик». «А Борька как ни в чем не бывало рассказывал ребятам о попрыгунчиках. «Закутается такой попрыгунчик в простыню, — шмыгая носом, говорил Борька, — во рту электрическая лампочка, на ногах пружины. Прыгнет с улицы прямо в пятый этаж и грабит всех подряд. И через дома прыгает. Только милиция к нему, а он скок — и уже на другой улице»».
А вот ещё одно произведение, несомненно, старшему поколению памятное: «В сумерки на Марсовом поле на Дашу наскочили двое, выше человеческого роста, в развевающихся саванах. Должно быть, это были те самые «попрыгунчики», которые, привязав к ногам особые пружины, пугали в те фантастические времена весь Петроград. Они заскрежетали, засвистали на Дашу. Она упала. Они сорвали с неё пальто и запрыгали через Лебяжий мост».Это «Хождение по мукам» Алексея Николаевича Толстого, вторая часть, 1918 год, одна из двух женских главных героинь этой трилогии — Даша, вот, становится жертвой этих уличных грабителей.
Наша передача называется, кто видел анонс, «Гоп-стоп со страхом». Ну это отсылка к известному уголовному романсу, он известен по меньшей мере с середины двадцатых годов — «Гоп-стоп со смыком — это я». Знаменитым его в своё время сделал Леонид Осипович Утёсов, который исполнял с присущим ему, так сказать, талантом, да.
С. БУНТМАН: «Гоп со смыком — это буду я». У него, да. «Вы меня послушайте, друзья».
А. КУЗНЕЦОВ: Да, но «стопа» у него нет, но это для того, чтобы уместиться в размер. Все тогдашние, так сказать, люди, знакомые с блатной лексикой, понимали, что под этим подразумевается именно гоп-стоп. Гоп-стоп — это ограбление, часто уличное, не обязательно, но как-то вот гоп-стоп — это, как правило, к уличному грабежу имело отношение. Насчёт того, что означает «со смыком» — тут дискуссия среди узкоспециализированных филологов по этому поводу. Я не буду сейчас разные версии приводить, но, иными словами, переводя на литературный язык, это не просто ограбление, а наглое ограбление.
Но у нас гоп-стоп со страхом. Хотя наглости людям, о которых мы говорим, было не занимать, но именно страх они взяли на вооружение. И точно так же, как в викторианском Лондоне, в Петрограде распространились многочисленные легенды. Позволю себе привести перед перерывом большую цитату. Это статья, опубликованная в «Красной газете» — было такое издание, весьма популярное, в котором позже будет сотрудничать Булгаков, например, а с самого начала периодически туда будет писать не кто-нибудь, а нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский… Это издание читали. Это не какой-нибудь там листок-однодневка.
Называется колоночка — «Покойники на пружинах». «О мёртвых обыкновенно или ничего не говорят, или, — если говорят — то только хорошее. Но нынче даже среди мертвецов пошли иные — «на пружинах», и о них отзываются как о патентованных ворах, грабителях и насильниках. — Знаете, на улицах по ночам появились мертвецы — говорят теперь богомольные старушки, бородатые чуйки «при собственном капитале», кисло-сладкие нытики и томные барышни — говорят на улице, в трамвае, на службе, в очередях…
И если вы сделаете удивлённое лицо — то вам объяснят всесторонне: на Васильевском острове «появились мертвецы», которые грабят по ночам прохожих, напуганных видом таинственных привидений. А живущие в другой части города пытаются отстоять высокую честь проживания с «мертвецами» в одном районе и заявляют громко, что «покойники» водятся именно в их районе. — Я вот живу за Московской заставой, и у нас давно уже известно, что «мертвецы» работают за нашей заставой. — Про Московскую заставу я ничего не знаю, — пробует защитить достоинство Петроградской стороны тамошний обыватель, — а у нас на Зверинской многие даже «их» видели… Мою племянницу недавно совсем раздели, — так она говорит, что глаза у «них» — блестящие, сами «они» одеты в белое и ходят вприпрыжку. — Да, да — припрыгивают, — обрадованно подтвердят те, кто жаждет высказать и своё мнение о «мертвецах», — потому что «они» — на пружинах… Которые американские рабочие привезли. И для придания большего веса своему авторитету тут же преподнесут и технические сведения о пружинах. Пружины эти так устроены, что благодаря им можно перепрыгивать через любые заборы и канавы… Поэтому милиция никак не может поймать этих «покойников».
Но у милиции обыкновенно находятся защитники. — Здорово вы знаете, — говорят такие защитники, — вчера восьмерых «мертвецов» арестовали и по Гороховой вели, — сам видел. Все в белом. Впереди — высокий, и руки у него связаны… А что говорят, будто за Невской заставой таких «покойников» живьём закопали, так это вздор. Там их никогда не было…
Откуда исходят эти слухи? Тихие, домашние «астрономы» здесь ни при чём, — они ограничиваются предсказаниями относительно «кольца Сатурна» и не интересуются мертвецами, которые, как известно, не входят в состав планетной системы. Здесь чувствуется какой-то любитель «изящной словесности», поклонник Пинкертона и «гения русского сыска Путилина», съевший собаку в дебрях «входящих и исходящих журналов». — Дай, — думает такой любитель изящной литературы, — расскажу я, что меня мертвецы хотели ограбить… Здорово это должно выйти… И рассказал кому-нибудь… А там уже родились и американские пружины, и светящиеся глаза, и закопанные живьём грабители».
Странная заметка — двадцать третий год, к этому моменту суд над бандой попрыгунчиков уже прошёл: они были схвачены, их судили, их наказали. Заметка направлена против городских легенд, но зачем брать легенду, которая уже получила абсолютно, что называется, материалистическое воплощение, и наверняка были репортажи из зала суда, процесс был открытый, никакой тайны из него не делали. Упоминается, из того, что понятно — не всё понятно, вот, при чём там астрономы и кольца Сатурна, я, честно говоря, не знаю, видимо, какая-то известная в двадцать третьем году, так сказать, гулявшая в публике, там, штука, не знаю.
С. БУНТМАН: Да, что случится, и так далее, да, какая-то астрологическая там штуковина.
А. КУЗНЕЦОВ: Наверное, да. А вот насчёт Пинкертона и лучшего сыщика Путилина — и то и то взято в кавычки — это как раз очень понятно о чём, об этом, кстати говоря, помнишь, Серёж, мы периодически поминаем любимую нами в детстве серию «Мир приключений».
С. БУНТМАН: Да.
А. КУЗНЕЦОВ: Вот там к «Запискам о Шерлоке Холмсе» предисловие писал Корней Иванович Чуковский, совершенно замечательное предисловие, и там упоминается в том числе в начале ХХ века, до революции — дешёвенькие, копеечные книжечки, выходившие сериями, в скрепочку, и вот одна из самых популярных серий посвящена сыщику Нату Пинкертону: фамилия взята у абсолютно реального человека, у Аллана Пинкертона…
С. БУНТМАН: Агентство его, да, и так далее, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Агенство времён середины XIX века в США, Пинкертон принимал участие на стороне Севера в Гражданской войне в качестве контрразведывательного агента, и разведывательного, по-моему, тоже, вот — но это Аллан Пинкертон, а это такой выдуманный Нат Пинкертон.
С. БУНТМАН: Но там забавные, это забавные рассказы о нём и о его подручном, там, всё.
А. КУЗНЕЦОВ: Это — это массовая культура типичная, это для тех, кто по-прежнему несёт с базара милорда глупого, а не Белинского и Гоголя, да? Что же касается мемуаров сыщика Путилина — Путилин совершенно реальный персонаж, по-моему, мы его показывали, да? Его воспоминания очень интересны, хотя, видимо, там литературная обработка немножко повредила историческую достоверность, я так подозреваю, всё-таки: ну, о читателе надо думать, куда же от этого денешься, но вот дело в том — мы сейчас, наверно, вот после того как я закончу фразу, сходим на перерыв, чтоб больше не прерываться, да?
С. БУНТМАН: Да.
А. КУЗНЕЦОВ: Уже почти середина часа, но дело в том, что вот совершенно очевидно, что вот этот Spring-Heeled Jack — он проник и в Россию, потому что среди этих серий были в том числе и переводные всякие истории из области литературы, массовой культуры других европейских стран, и это сыграет свою — ну, отчасти определяющую роль в истории петроградских попрыгунчиков восемнадцатого-двадцатого года.
Андрей, покажите нам, пожалуйста, старенькую фотографию, где изображены два человека — да, таких, стоящих на посту у управления Петроградской губернской милиции рабоче-крестьянской. Я хочу напомнить, что в своё время был — ну, неплохой на самом деле сериал «Рождённая революцией», и там первые серии как раз, так сказать, эта обстановка, вот, времён военного коммунизма, первых лет НЭПа, первые три или четыре серии действуют герои, и там, в общем, достаточно правдиво, насколько я помню, показано, из кого собирали рабоче-крестьянскую милицию.
Величайшей, хотя и понятной ошибкой было то, что к работникам царской полиции отношение было априори однозначное, да, вот если офицеров царской армии довольно быстро, благодаря энергии и авторитету Троцкого начали приглашать на службу в Красную Армию, то с работниками царской полиции вот совсем дело шло туго — известно несколько исключений, когда работников именно сыскной полиции брали в уголовный розыск, но это каждый раз, мне кажется, на, так сказать, ответственность, на страх и риск какого-то отдельного милицейского начальника, а основная масса — это либо, так сказать, мобилизованные коммунисты, направленные воинскими частями, матросскими экипажами, солдаты-матросы, молодых людей охотно брали, особенно кто грамотный — ну кому-то же, слушайте, протоколы ж надо писать, поэтому немало биографий будущих известных советских сыщиков: ну вот он гимназист, иногда даже недоучившийся гимназист, и лет в восемнадцать — пожалуйста, так сказать, карточки надо где-то получать, да — ну вот он устроился в милицию, оказалось, это его призвание.
Понятно, что — ну, во-первых, обстановочка такая, что не приведи господи, да, общая, и плюс ещё эти люди навыков профессиональных не имеют, в лучшем случае читали вот ту же серию про Ната Пинкертона, да, и сыщика Путилина, может быть, тоже, ну и потом — давайте не будем забывать, в «Рождённой революцией» как раз вот это — я хорошо помню — это показано достаточно чётко, в Петрограде после амнистии, которую устроил тогдашний министр юстиции Керенский, птенцы Керенского так называемые — были уничтожены архивы полицейского управления и Петербургского окружного суда, поэтому якобы, так сказать, революционной толпой — на самом деле, я думаю, что в толпе были, конечно же, провокаторы, которым это было выгодно, уничтожение этих документов, то есть ещё и архивов не осталось: исчезли фотографии, исчезли уголовные дела, исчезли антропометрические карточки — я напомню, что тогда ещё дактилоскопия не получила полного признания практически нигде в Европе, да, первые, так сказать, эксперименты полиция делала с ней, а тогда ещё действовал бертильонаж, то есть преступников обмеряли по одиннадцати показателям, составляли такие вот формулы, это давало какую-то не очень надёжную…
С. БУНТМАН: Ну да!
А. КУЗНЕЦОВ: Но какую-то возможность опознать человека.
С. БУНТМАН: Ну по сравнению с вакуумом, который остался, это было очень важно.
А. КУЗНЕЦОВ: Да. И в результате, когда в восемнадцатом году появляется — и тут же слухи, как снежный ком, нарастают и разносят это вот, как это описано в «Красной газете»: действительно появляются бандиты, которые грабят чуть ли не еженощно, работают они в районе кладбищ — понятно почему, для усиления эффекта, одно дело просто на улице, да, страшно, а тут ещё и на кладбище, давайте все вспомним своё пионерское детство, пионерское лето, пионерский лагерь, и каждая вторая страшная история так или иначе связана с кладбищем, да? А на могильной плите сидит чёрная женщина, держит руку и ест её!
А то, что жители Петрограда и так были запуганы уровнем бандитизма и тем, что городу непонятно, чья завтра власть будет, и всё прочее, и тут ещё вот этакое. И милиция сбивалась с ног, но даже не понимала, как за это приняться: ну да, ну патрули, ну, ну не поставишь же…
С. БУНТМАН: Да, ну у каждого кладбища, в общем-то.
А. КУЗНЕЦОВ: У каждого кладбища, у каждого фонарного столба на 24 часа на семь не поставишь, естественно, вооружённый патруль! И так не хватает — вон, всех мобилизовали против Юденича. И неизвестно, сколько бы всё это великолепие продолжалось, но в ноябре девятнадцатого года заведующим отделом милиции Петроградского совета, а буквально через пару месяцев начальником Петроградского уголовного розыска стал человек, который до этого имел отдалённое отношение к этой профессии, а тут оказался, что называется, на своём месте — покажите нам, пожалуйста, Андрей, необычную фотографию молодого моряка. Необычная в том, что у него закрыт…
С. БУНТМАН: Он действительно одноглазый, да?
А. КУЗНЕЦОВ: Он действительно одноглазый: в юности он что-то делал, я так понимаю — упражнялся, это, безусловно, не было его работой, чего-то он, видимо, хотел смастерить в кузнице, и в результате какого-то инцидента он, видимо…
С. БУНТМАН: Окалина попала?
А. КУЗНЕЦОВ: Вероятно, да — он потерял глаз. Звали этого человека Владимир Александрович Кишкин: он не мальчик, ему в двадцатом году тридцать седьмой год идёт, у него — ну я не скажу очень бурная биография, нормальная биография бурного времени. Он из хорошей дворянской семьи провинциальной, его родители жили в городе Коврове, что-то с ними случилось, он осиротел, его воспитывала семья интеллигентного рабочего: видимо, нашлись средства, а может быть, на казённый кошт поступил, но он закончил Петербургский университет, юридический факультет, но поработать он не успел, никакого практического опыта, ни в прокуратуре, ни в адвокатуре — ну, в полицию не шли после юрфака в то время — у него не было.
Началась Первая мировая война, а он — прапорщик запаса, естественно, как любой выпускник университета — мужчина. Он ушёл на фронт, попал в плен в семнадцатом году, в восемнадцатом из плена вернулся, почему-то его занесло на Балтфлот — вот, собственно, мы видим фотографию его в этот период его жизни, то есть эта фотография сделана за пару лет вот до того времени, о котором мы говорим. Ну и, видимо, у него была — не знаю, был он большевиком, не был он большевиком, мог стать к этому времени, но в любом случае вот было сочтено: его, человека с высшим юридическим образованием, но при этом своего, красного, да — его сделали начальником милиции, а затем, поняв, что — видимо, что у него есть какие-то оперативные и — безусловно — организаторские способности, он возглавил Петроградский уголовный розыск.
И вот он придумал — а может быть, читал, в принципе это ж не новое изобретение-то — он придумал ловлю на живца. А что — вот как раз это тот самый случай, когда всё подходит для ловли на живца. Почерк один и тот же, они уже два года работают, обнаглели до крайности, меры предосторожности практически перестали принимать, а метод не меняется, они по-прежнему шакалят ночью около кладбища и работают с постоянной регулярностью, то есть на дно не залегают — такое ощущение, что они жрут всё вот то, что они снимают с ограбленного.
И пустили специально подготовленные несколько групп оперативников, которые изображали из себя зажиточных людей, которые делали вид, что они нетрезвы, там, останавливались, картинно закуривали от зажигалки, издалека казавшейся дорогой — ну, в общем, показывали, что у них, что карась, как говорится, с хрустами на кармане. И таким образом довольно быстро удалось словить несколько вот этих вот самых попрыгунчиков, они в милиции начали давать признательные показания, а через вещи вышли на основной контингент банды — покажите, Андрей, пожалуйста, групповое фото. Фотография нечёткая, но даже на ней видно, что 60 процентов представленных на фотографии лиц — это дамы.
С. БУНТМАН: Да.
А. КУЗНЕЦОВ: А дело в том, что в численном отношении самое большое подразделение банды — это были сбытчицы краденого.
С. БУНТМАН: А!
А. КУЗНЕЦОВ: Это же Петроград, тут же дело не в деньгах, да и никто на себе золото и бриллианты не носит на улицу, да? Грабили — снимали вещи, эти вещи надо было реализовывать, надо было стоять на барахолках, надо было поддерживать контакты со скупщиками и скупщицами — в общем, нужна была реализация. Помнишь, как в «Месте встречи изменить нельзя» подруга Фокса — женщина, работавшая в вагоне-ресторане, упрекает бандитов, она говорит: денежки-то к вам через меня пришли, да? Реализация важна, не менее важно, чем взять, так сказать, добычу, надо же её превратить во что-то стоящее — в деньги, в водку, в то, что может долго храниться, в то же рыжьё, то есть золото.
Дальше через вот это всё низовое воинство, понизовое — вышли на двух главных действующих лиц. Персонажи оказались колоритные. К сожалению, нет его достоверной фотографии, Иван Бальгаузен — покажите, пожалуйста, Андрей, следующее фото: вот в нескольких, на нескольких сайтах, материалах я встретил утверждение, что слева — это Бальгаузен: это не Бальгаузен, эти люди вообще не имеют никакого отношения к попрыгунчикам и даже к Петрограду. В середине двадцатых эти трое были задержаны за хулиганство в Марьиной Роще, получили по году, значит, лагеря за драку, там, и ещё — ещё какие-то безобразия, а фото взято — ну рожи просто подходящие, да, так сказать, красавцы просто.
С. БУНТМАН: Ну да.
А. КУЗНЕЦОВ: А фото, видимо, демонстрировалось в каком-то издании, где преступные типы — вот это преступный тип хулигана, у этих людей есть совершенно конкретные имена, фамилии и возраста. А вот фотографии Бальгаузена у нас нет, к сожалению. Он профессиональный уголовник с дореволюционным стажем, не с одной ходкой, бывал на каторге, имел почётное погоняло Ванька — Живой Труп. Я не уверен, что те, кто давал это прозвище, что они были знакомы с творчеством графа Льва Николаевича, просто Бальгаузен был внешне очень похож: ледащий, худощавый, маленький, да — вот он, бледный, видимо, от природы, а может, от, от долгого сидения, да — он был похож на такого вот покойничка.
К его профессии это никакого отношения не имеет, он не мокрушник, нет — он вот такой грабитель, это, так сказать, его modus vivendi и одновременно operandi. Освободился он по той самой амнистии весны семнадцатого года, прибыл в столицу — а он родом из столицы, он уроженец Петербурга, здесь ему всё знакомо, и когда произошли октябрьские события, наступил уже совсем полный хаос, он начал заниматься, видимо, новым для себя делом: разгонами, хотя в принципе разгон — это тоже разновидность гоп-стопа, но такая, специфическая.
Разгоном называют, когда грабитель действует под видом сотрудника правоохранительных органов. Он изготовил себе какой-то чекистский мандат, взял пару рыл в подельники. Они где-то раздобыли то ли матросскую форму, то ли кожанки, — ну, в общем, были относительно похожи на чекистов. А что касается всей его биографии, которая, я думаю, у него на лице была написана — так у многих чекистов того времени на лице была написана тоже сложная биография. Не все ж были такими польскими дворянами, как Феликс Эдмундович Дзержинский.
С. БУНТМАН: Ну, он тоже был как живой труп вообще-то. Много сидел.
А. КУЗНЕЦОВ: Это да. Но он такой вот.
С. БУНТМАН: И чахоточный. Да.
А. КУЗНЕЦОВ: Он откуда-то из другого, из романтического, пожалуй, произведения, судя по его портрету. Ну, в общем, так или иначе, Бальгаузен что-то вот в этом занятии разочаровался. То ли конкуренция была высокая, то ли ещё что-то. А тут ему подвернулся человек по фамилии Демидов. Он был запойный слесарь. Это вообще сочетающиеся в то время профессии. Но, как это бывает с сильно пьющими людьми (правда, я не знаю, где тут причина, а где следствие), это был, видимо, одарённый механик. И он в перерывах между, так сказать, пиками, он изготовил некую такую прыгающую обувь на пружинах. Но идея явно была не его.
Дело в том, что Бальгаузен потом, когда его на следствии спросили, откуда вот это, он, гордясь собой — понятно, его распирало авторское тщеславие — он сказал, что на каторге, на каторге-то ночи длинные, обстановка скучная, ну и понятно, особенно ценится, в том числе и в материальном выражении, умение кого-нибудь из сокамерников тискать рòманы, то есть рассказывать всякие занимательные, увлекательные истории. И вот, какой-то полуобразованный вор тискал рòман, может, пересказывал услышанное на какой-нибудь пересылке, а может быть, сам читал вот одну из этих книжечек, где описывался вот этот вот Spring-Heeled Jack. Это к вопросу о том, зачем было такое долгое введение. Вот какое долгое эхо иногда бывает у таких вот городских легенд с совершенно другого конца континента.
И ему пришло в голову, учтя всю обстановочку, вот это всё. Была у него полюбовница, Мария Полевая, известная в ранней Лиговке как Манька Солёная. Она лично, белыми своими ручками, пошила саваны. Первый состав банды — потом похоже, что они разделились на несколько бригад и одновременно могли работать у разных кладбищ города, чтобы не упускать добычу — но первый состав, так сказать, экспериментальный, кадровый резерв, они были разделены на два цеха. Цех попрыгунчиков в чистом виде — это вот эти, у которых были пружины на подошвах. А второй цех — ходульщики, эти все на ходулях передвигались. Но все в белых балахонах, на всех чёрные маски, на чёрных масках пятна, нанесённые фосфором.
И вот теперь давайте, уже без всяких шуток, представим себе бедную жертву, которая идёт себе по неосвещённой какой-нибудь улице, вдоль забора кладбища. И тут появляется вот эдакое — одно длинное, три метра ростом, другое вроде как нормального роста, но понять невозможно, поскольку оно совершает какие-то совершенно нечеловеческие прыжки. Они размахивают руками, рукава этих балахонов развеваются. Картинка настолько красивая, что она попадёт в несколько кинофильмов. Из такой, вот, классики советского времени давайте вспомним «Достояние республики», вот там, где «вжик-вжик-вжик, выноси готовенького», там есть такой эпизод.
С. БУНТМАН: Да, да, да.
А. КУЗНЕЦОВ: Ну, а уже в XXI веке был такой не самый плохой сериал, «Господа-товарищи». В главной роли Домогаров. И там тоже в первой серии будет вот это дело изображено, и в том числе показано на экране. Ну, а дальше будет заседание Ленинградского городского суда. Двоим дадут расстрел, двоим заводилам: Бальгаузену и Демидову. Остальным дадут длительные сроки заключения. Как сложится их судьба? Только про одного члена банды, вот из тех, кого не расстреляли, известна судьба после отсидки. Манька. Манька Солёная вышла. И, видимо, в результате воспитательной работы — а советская тюрьма не только карала, но, как известно, и воспитывала.
С. БУНТМАН: Ну да.
А. КУЗНЕЦОВ: В результате воспитательной работы сменила амплуа и в дальнейшем работала кондуктором трамвая. Был бы я злой человек, я бы предположил, что она чуть-чуть переквалифицировалась и работала наводчицей у карманников. Но. Это абсолютно беспочвенные подозрения. В интернетах сказано: вела честную жизнь. Всё.
С. БУНТМАН: Ну отлично. А ты мне, вот, как человек юридический и правоохранительный, скажи мне, пожалуйста: почему Манька не получила расстрел, а Демидов получил?
А. КУЗНЕЦОВ: Ой, слушай. Ну это же двадцатый год. Социальное происхождение, ещё чего-нибудь. Потом, да, вот. Очень хорошо, Серёж, спасибо тебе большое. Забыл сказать. Хотя главарь банды был принципиальным противником смертоубийства, но за два года двоих они убили.
С. БУНТМАН: А!
А. КУЗНЕЦОВ: Неожиданно им начали оказывать сопротивление, и они двоих убили. Вот, я думаю, что расстреляли тех, кто был причастен ещё и к кровопролитию. Скорее всего. Спасибо.
С. БУНТМАН: Тогда вопросов нет.
А. КУЗНЕЦОВ: Это не конец истории. Ещё есть эпилог. Даже два. Первый эпилог. Двадцать пятый год, абсолютно аналогичная банда по манере действия, с одним только отличием, появляется в Москве. Действует в районе Миусского кладбища.
С. БУНТМАН: Ой!
А. КУЗНЕЦОВ: Отличие заключается в том, что эти убийцы, эти жертв убивают. Возможно, с учётом опыта предыдущих товарищей. Как уж они узнали о петроградском деле? Ну, вполне возможно, что просто кто-то из уже к этому времени ленинградцев пересказал вот этот городской фольклор.
С. БУНТМАН: А публиковали в газетах отчёты дела?
А. КУЗНЕЦОВ: Писали, писали. Ну да, конечно. И потом вот этот вот, я же зачитывал «Красную газету».
С. БУНТМАН: Да-да-да.
А. КУЗНЕЦОВ: Широко известное дело. И Толстой пишет, что об этом широко говорили. А он всё-таки современник событий. То есть это на самом деле любым путём могло прийти в Москву. В Москве появились подражатели. Я не знаю подробностей, но в Москве подражателей через несколько месяцев просто постреляли при задержании. Там никакого судебного процесса не будет. Ну, видимо, я допускаю, что-либо было указание в связи с особой опасностью банды живыми не брать, либо, поскольку они знали, что ничего кроме смертного приговора они при их образе действий не заслужили, вполне возможно, что они просто в бой вступили, эти бандиты. Ну и вот таким образом до суда дело не дошло.
С. БУНТМАН: Один эпилог можно я скажу, просто, что Миусское кладбище. Я себе представил, так, каким оно было тогда. Оно мало изменилось годам к шестидесятым. Мало вот эти места изменились. Если Лазаревское — это начало Марьиной Рощи, то это суровое её почти окончание и продолжение, Миусское кладбище. Это очень страшные места, дорогие друзья. Были.
А. КУЗНЕЦОВ: А второй эпилог подлиннее и поинтереснее. И настолько поинтереснее, что я, честно говоря, не очень в него поверил. Ой, думаю, что-то какие-то не очень хорошие сценарии для детективов про «Смерш», последнего времени. Но потом я нашел первоисточник, где рассказана эта история. Ничего больше не нашел, никаких других документальных подтверждений. Но этому есть абсолютно материалистические основания.
Дело происходит осенью 1941 года в уже прифронтовой Москве. Источник-то, в общем-то, серьёзный. Есть такой историк, Сергей Альбертович Холодов, мой ровесник, вполне себе настоящий историк, закончивший истфак МГУ в своё время, который всю жизнь, насколько я могу судить по списку его публикаций, профессиональную, я имею в виду, жизнь, занимается историей советских правоохранительных органов. Он написал несколько книг, и, в частности, я сейчас буду пересказывать, потому что там цитата получилась бы очень большая, я её сокращаю — я буду пересказывать по его книге, которая называется «История уголовного розыска. 1918−1999». И я посмотрел некоторые сюжеты, которые мне известны раньше были. Ну, в общем, да — человек, видимо, пишет на основании документов, и знает, о чём пишет, и тогда история действительно чрезвычайно интересная. За что автору книги приношу горячую благодарность.
Осень 1941 года. Находят тело человека, профессора химии Московского инженерно-экономического института, по фамилии Липницкий. Покажите, пожалуйста, Андрей, нам последнюю фотографию. Человек явно ограблен, но никаких следов насильственной смерти нет. Вскрытие показало инфаркт. Мгновенная смерть от разрыва. Но вот на что обратили внимание: выражение ужаса на лице покойного (вспоминается сразу сэр Чарльз Баскервиль).
С. БУНТМАН: Да, «Собака Баскервилей», конечно.
А. КУЗНЕЦОВ: И следы тоже были, но следы очень необычные. Прямоугольные вмятины глубиной 2−3 сантиметра. То есть человек таких следов в принципе оставлять не должен.
С. БУНТМАН: Ходули?
А. КУЗНЕЦОВ: А через некоторое время звонят в уголовный розыск московский из к тому уже времени уже знаменитого родильного дома имени Грауэрмана и говорят: знаете, у нас здесь криминал какой-то. К нам поступила с улицы по скорой женщина с осложнёнными и неудачными, к сожалению, родами. И вот она рассказывает чёрт знает что. Некая молодая, действительно, женщина, которая пребывала в последних стадиях беременности, некая Белла Розинская, шла себе в вечернее время, никого не трогала. И вдруг выскочили и закружились вокруг неё вот эти вот самые ужасные существа в белых балахонах, то ли качающиеся, то ли подпрыгивающие. Она от ужаса закричала, побежала, упала, ударилась. Преждевременные роды. А через неделю она исчезает. Её нет, и всё. И только муж, муж инженер, суетится: ой, где же, фотографию всем постовым показывает.
И тогдашний начальник московского уголовного розыска, опытный сыщик, говорит: что-то он очень суетится, ну-ка, ребят, давайте-ка за ним последим. К нему приставляют скрытое наблюдение и обнаруживают его контакт ночью на кладбище с человеком, одетым в рясу. На следующую ночь этого человека берут на Ваганьковском кладбище с ракетницей. Он посылал ракеты в сторону краснопресненских фабрик, которые изготавливали, естественно, осенью 1941 года продукцию военного назначения. То есть это один из тех агентов, который наводил вражескую авиацию.
С. БУНТМАН: Ого!
А. КУЗНЕЦОВ: Прессанули инженера, и оказалось, что он тоже агент абвера. Что ему поступило указание всячески дестабилизировать ситуацию в Москве и использовать для этого уголовников. И то ли ему подсказали, то ли он сам откуда-то знал историю — он решил вот этот способ использовать. Жену свою убил он. Он хотел от неё избавиться, попросил своих попрыгунчиков — ну-ка напугайте её до смерти. Она напугалась не до смерти. Тогда через неделю он просто убил её камнем и закопал. Потом покажет место. Вскрытие установит, что да, убита ударом камня.
С. БУНТМАН: Ну да. Здесь много сочинено, не значит, что сочинено всё. И про агентов, и про цепочки, и про так далее.
А. КУЗНЕЦОВ: Вот такая вот жуткая история о развлечениях светского аристократического шалопая середины XIX века. Если он вообще здесь при чём-то.
С. БУНТМАН: Ну да.
А. КУЗНЕЦОВ: Но вспомни мальчика от Биггса.
С. БУНТМАН: Да. Ну что ж. Спасибо большое. Потрясающая история. Вы слушали внимательно, отвлекались мало — я имею в виду чат — так что спасибо всем большое. Спасибо, друзья. Будем встречаться.
А. КУЗНЕЦОВ: Всего вам самого доброго, до свидания.
С. БУНТМАН: До свидания.