• 15 Ноября 2018
  • 35316

«Первые дни войны забыть невозможно»

В 1983 году в сборнике «Каменный пояс» были напечатаны воспоминания Героя Советского Союза Ивана Бражникова. Он рассказал о коллегах-летчиках и о том, как чуть не погиб спустя месяц после начала войны. 
Читать

В Южно-Уральском книжном издательстве в сборнике «Каменный пояс» были опубликованы записки военного летчика, оренбуржца, Героя Советского Союза Ивана Моисеевича Бражникова. Накануне нашей передачи мы беседовали с Иваном Моисеевичем. Он так комментирует появление этих записок:

- Мне иногда кажется, что я остался жить для того, чтобы рассказать о том, как началась война, о людях, о моих друзьях, о моих однополчанах, как воевали, как это было трудно, как это было тяжело. И немало из них погибло — тех людей, и, конечно, о них бы надо говорить больше и чаще. Ну, может быть, я и взялся за перо поэтому. А еще потому, что мне просто есть что вспомнить.

Правда, в записках Иван Моисеевич изменил фамилии, в том числе и собственную (он называет себя Иваном Бравковым), и своих однополчан, прибегнув к более художественному изложению материала. Сейчас мы предлагаем вашему вниманию радиокомпозицию по запискам и воспоминаниям военного летчика, Героя Советского Союза Ивана Моисеевича Бражникова. Он выполняет свой долг, рассказывает о своих друзьях, о том последнем бое, из которого они вышли героями.

Безымянная высота души

- Заблоцкий, проверить подвеску бомб. Все проверить! — распорядился Когтев.

Проверили, надели парашюты, сели по местам. Когтев запустил моторы, погонял их на разных оборотах.

- Готовы? — спросил он.

- Как часы, — ответил Бравков.

- Ура, братцы, наши догоняют.

- Сколько? — спросил Заблоцкий.

- Три. Вряд ли еще придут, — отозвался Бравков.

Самолет летел под самой кромкой рваных тонких облаков, дразнящих соблазном скрыться от них, от вражеских взоров.

- «Мессера»! Слева, сзади, выше нас. Кажется… Да, девять штук.

Когтев присвистнул.

- С почетом встречают.

- Ну, держись, Ваня, — начинается, — сказал сам себе Бравков.

Очередной атакующий показался справа от хвоста. Не переставая стрелять, он приближался. Бравков выпустил по нему очередь, поднял ствол пулемета вертикально, выпустил другую очередь в небо и затаился, — может, немец подумает, что стрелок убит. Немец перестал стрелять по кабине Бравкова. Он поднялся выше, нацелился на плоскость бомбардировщика. Этого и надо было Бравкову. Он навел пулемет и застрочил длинной очередью, вонзая ее в правую плоскость и кабину истребителя. Выпуская полосу черного дыма, тот в левом боевом развороте стал удаляться.

- Алеша! Один есть! Туза пикового завалил!

- Что, сбил?!

- Подожди, Алеша, тут другие хотят!

Немцы не стали показываться на виду у Бравкова. Они заходили строго с хвоста, прячась за килем бомбардировщика. Выше не поднимались.

Летчика и штурмана защищали бронированные спинки их сидений. Бравкова ничто не прикрывало. Всем своим существом он отдался бою. Действия его опережали мысль. Им руководила какая-то неведомая сила. В ушах прозвучали, но не оставили следа слова Когтева о том, что горит второй мотор. Бравков чувствовал, ощущал вражеского истребителя за хвостом самолета. Подчиняясь той неведомой силе, он ударил очередью по своему килю, разворотив в нем дыру. Бравков увидел в отверстие «мессер», но стрелять не стал, поджидая другого. Тот появился. Бравков ждал. И когда истребитель, приближаясь, закрыл своим носом отверстие, он ожесточенно застрочил из пулемета. Почувствовал, не понял, а почувствовал, что угроза в данную минуту миновала.

фото 1.jpg
Подбитый немецкий самолет. (history-doc.ru)

Немцы никак не могли сбить бомбардировщик, свалить его. Объятый пламенем обоих моторов, он упорно шел вперед — к переправе. Бравков давно уж не слышал голосов Когтева и Заблоцкого. Он ни разу не оглянулся назад, не знал, что комбинезон и гимнастерка его прогорели, не чувствовал, что спина его покрыта волдырями, а на затылке подгорели волосы. Кроме вражеских истребителей, он ничего не видел.

Ярость атак спала. Истребители носились вокруг горевшего самолета. Бравков не знал, что переправа уже разбита и что самолет доживает свои последние минуты.

Один из истребителей, будто решив посмотреть на экипаж бомбардировщика, не подающий признаков жизни, поравнялся с ним, чуть прилегая на левое крыло кабиной к Бравкову. Готовый к такой неосмотрительности фашиста, Бравков запустил в него очередь. Бил по кабине, по крылу, по хвосту. Но вдруг оборвалось. Бравков сильнее нажал на спусковой крючок — пулемет молчал. Он перезарядил пулемет, дернул шток затвора на себя и, толкнув его на прежнее место, нажал на спуск — выстрела не было. Он метнулся к патронной коробке — она была пуста. Патроны кончились. Бравков оглянулся назад и отпрянул. Упругая жаркая волна огня пыхнула ему в лицо. Еще не зная, что и зачем он делает, Бравков кинулся к нижнему люку, служившему одновременно и гнездом для крупнокалиберного пулемета. Пулемет — он был закреплен в подвижной раме — надо было толчком от себя отправить в хвост самолета и застопорить там. От первого толчка пулемет, сделав дугу туда и обратно, снова занял свое место в гнезде. Только на третий раз Бравкову удалось застопорить пулемет в хвосте. Люк освобожден. Бравков нырнул в него вниз головой, но струя воздуха впихнула его обратно в кабину. Бравков отступил шаг назад, раскачался в кабине. Тогда он опустил голову в люк, вцепился руками в его края и что есть силы стал вытягивать тело из кабины. Его рвануло, обо что-то ударило. В тот же миг наступила разительная тишина.

Потом сами собой открылись глаза. Небо! Неожиданно огромное синее небо и целый мир вокруг. А совсем рядом — стропы парашюта, купол над головой. Бравков не знал, не помнил, когда и как он дернул за спасательное кольцо…

***

Пожалуй, ни одно военное братство не бывает столь тесным, каким остается союз военных летчиков. Потому что находясь в воздухе в одной боевой машине, рассчитывает каждый на всех и на себя.

И. М. Бражников: Но в экипаже всегда отработано, вы знаете, до таких родственных чувств, что ты знаешь, что сейчас летчик будет делать, ты знаешь, что должен сейчас штурман делать, о чем думать: как бы не затерять путь, как бы правильно приготовиться к спуску бомб, к сбросу бомб. Они, ну, как бы единый организм в этом самолете.

…А в дни войны для взлета полоса
Обозначалась белыми холстами.
Сурово нас встречали небеса
Упругими калеными ветрами.
Сражений дым. Под грохот батарей
Мы ночью совершали переброски,
И несколько летучих фонарей
Нам освещали узкие полоски.
…У каждого есть в жизни полоса.
Приходит час, назначенный для взлета, —
Взгляни на мир с пристрастием пилота
И отпускай смелее тормоза…

В 27-й день войны ему пришлось пережить себя. Он родился заново, когда увидел над собой огромное небо.

И. М. Бражников: Первая мысль… Опять же, не мысль… Понимаете, какой-то инстинкт, не знаю… Мне захотелось петь — вот какую-нибудь частушку, когда я увидел небо, землю, и захотелось петь. Значит, это организм мой сработал — то, что я жив. Наверное, так.

Один из рецензентов этих записок на полях против строчек, где Иван Моисеевич написал, что захотелось петь в небе, поставил неожиданный для него вопрос: «Возможно ли это в такой ситуации?». Возможно, потому что это война и потому что таков характер у Бравкова-Бражникова.

***

Бравков подошел к столу, за которым сидели Когтев и Заблоцкий.

- Вы не будете возражать, синьоры, если в этот знаменательный, я бы сказал, исторический для нас день мы отужинаем за одним столом? Кстати, заказ уже сделан.

- Садись, садись, не балабонь, — Заблоцкий подвинул Бравкову стул.

- Если меня станут гнать отсюда, заступись, командир. Разведчики должны сидеть за одним столом, а не где попало. Ну и в крайнем случае скажи, что я — «ШП», — тихонько произнес Бравков последние слова.

- Чего, чего? — спросил Заблоцкий.

- «ШП», говорю, — тихо повторил Бравков. — Теперь уж я могу сказать вам. А то завтра убьют, да вы так и не будете знать, кто был ваш Иван.

- Ну и что же твое «ШП» означает? — опять спросил Заблоцкий.

- Тише ты, — с опаской огляделся Бравков вокруг и замолчал.

- Ну? — не унимался Заблоцкий, обуреваемый любопытством.

- Что ну? — спросил Бравков, будто и не было никакого разговора.

- Говоришь, что можно сказать нам, а сам молчишь. Про «ШП».

- Сказать-то сказал, Миша, а все-таки оно… понимаешь?.. А, ладно! — решил Бравков. Он склонился над столом и поманил пальцем к себе Заблоцкого.

Тот пригнулся к нему. Бравков приставил руку ребром к губам, приглушенным шепотом проговорил:

- «ШП» — это значит «швой парень».

Сконфуженный Заблоцкий неодобрительно посматривал на трясущегося от смеха Когтева.

***

И. М. Бражников: Я убежден, что иначе нельзя оставшимся после войны живым: не сказать ничего или не вспомнить или даже — конкретнее сказать — забыть тех людей, кто отдал свои жизни. Оставшимся в живых надо сказать о том, чего они заслуживают. Конечно, многие погибли, но без них в то время, может быть, и не было бы победы в 1945 году. Да, я испытываю большое удовлетворение, когда мне приходится говорить, вспоминать о тех товарищах, с которыми я прошел всю войну. Это достойные люди. Конечно, жаль, что мы их потеряли, но война есть война, и потери были громадные. Ветеран войны может забыть многое из своей фронтовой жизни, но первые дни войны забыть невозможно, они всегда остаются незабываемыми.

***

Через полчаса забинтованный Бравков вышел из блиндажа и угодил в круг бойцов, будто специально поджидавших его.

- Ну, как, Иван, дела? — спросил небольшого роста красноармеец. Бравков удивился про себя: как это они могли узнать его имя?

- Все в порядке. Только вот генерал спросил насчет переправы, а я не знаю, разбили мы ее или нет.

- Разбили, разбили, — заверили несколько голосов.

- Если бы не разбили, сейчас немчура бы уже наседала.

- Чего это тебя, брат, так запеленали? Ранило? — спросил высокий пожилой боец.

- Да нет, подпалило малость. У нас, хлопцы, раненые редко бывают. Либо жив-здоров, либо в ящик сыграл.

- Ну и служба у вас…

- Служба как служба. Вот ему, например, — Бравков указал на маленького шустрого бойца, — дай разок подняться в воздух, так его потом за уши не оттащишь от самолета.

- Да ты что, Ваня, — взмолился тот, — я лучше здесь на земле три раза помру, а к чертям на кулички не полезу. Я вот смотрел на вас там, так у меня мурашки по спине бегали. Нет, земля понадежнее.

фото 2.jpg
Советские летчики. Аэродром Быково, 1945. (liveinternet.ru)

Перебивая друг друга, бойцы начали рассказывать обо всем, что они видели в воздухе. Они рассказывали, как из объятого пламенем большого самолета выбросился человек, как его немцы расстреляли в воздухе, когда он спускался на парашюте. Потом, как из самолета, когда он уже не летел, а кувыркался, неожиданно выбросился еще один человек. Между разговорами бойцы совали в руки Бравкова кто кисет с табаком, кто папиросы, кто печенье, выражая этим, должно быть, свое уважение к нему.

Бравков мучительно раздумывал: кто же выбросился первым — командир или штурман?

До штаба армии Бравков добрался только на следующий день. Штаб располагался в лесу. Сгоревшие гимнастерка и комбинезон клочьями болтались на забинтованной спине, воротник гимнастерки не сходился и был расстегнут. Сам он за двое суток изрядно умотался, утратив свой бравый вид.

Командующий с группой командиров стоял на полянке с развернутой картой в руках.

- Товарищ генерал, по вашему приказанию старшина Бравков доставлен, — зычно доложил дежурный.

- Знаю, все знаю. С возвращением, старшина. Ты-то как?

- Все хорошо, товарищ генерал.

- Да уж вижу… Вот, товарищи, первый случай на нашем фронте. Этот орел из пулемета сбил три вражеских истребителя, вооруженных пушками. Он был один, а их девять… Старшина Иван Бравков заслуживает самой высокой награды Родины.

- Служу Советскому Союзу! — бодро и по-уставному откликнулся Бравков и тут же добавил: — Командир экипажа и штурман больше меня достойны награды.

- Старший лейтенант Когтев и лейтенант Заблоцкий тоже будут награждены… к великому прискорбию, посмертно…

Это было на двадцать седьмой день войны.

***

И. М. Бражников: Мне иногда кажется, что я остался жить для того, чтобы рассказать о том, как началась война, о людях, о моих друзьях, о моих однополчанах, как воевали, как это было трудно, как это было тяжело. И немало из них погибло — тех людей, и, конечно, о них бы надо говорить больше и чаще. Ну, может быть, я и взялся за перо поэтому. А еще потому, что мне просто есть что вспомнить и чем поделиться с людьми.

Как изменились времена —
Ваш самолет почти ракета,
А нас заставила война
Летать…
Да что теперь об этом?

И пусть я нынче не пилот,
Ведь все кончается с годами,
Душою слышу каждый взлет
И улетаю вместе с вами.

Завороженный я стою,
Когда заходят на посадку,
И по расчету узнаю
Характер летный и повадку.

Шепчу с тревогой: «Подтяни!
Ведь приземлишься с недолетом».
И явно чувствую ремни,
Срастаясь мысленно с пилотом.

Как говорят друзья мои,
Мы тоже были рысаками,
И след глубокой колеи
Остался там, за облаками.

Прозвучала радиокомпозиция «Безымянная высота души». Над передачей работали: оператор Татьяна Окорокова, звукорежиссер Галина Иванова, дикторы Станислав Жарков, Галина Литвинова и редактор Лариса Нуждина.

Запись радиоэфира хранится в Государственном архиве Оренбургской области. Послушать ее можно по ссылке. Подготовил материал для публикации Максим Путинцев.

распечатать Обсудить статью
Источники
  1. Фото анонса и лида: imagenesmy.com