Начало царствования Елизаветы Петровны

(из записок Кристофа Манштейна).

1741 — 1742 годы

Чтобы объяснить хорошенько обстоятельства этой революции, надо начать выше.

Царевна Елизавета, хотя и не была совсем довольна во время царствования императрицы Анны, оставалась, однако, спокойной до тех пор, пока не состоялось бракосочетание принца Антона Ульриха с принцессой Анной; тогда она сделала несколько попыток, чтобы образовать свою партию. Все это делалось, однако, в такой тайне, что ничего не обнаружилось при жизни императрицы; но после ее кончины и когда Бирон был арестован, она стала думать об этом серь­езнее. Тем не менее первые месяцы после того, как принцесса Анна объявила себя великой княгиней и регентшей, прошли в величайшем согласии между ней и царевной Елизаветой; они посещали друг друга со­вершенно без церемоний и жили дружно. Это долго не продолжалось; недоброжелатели поселили вскоре раздор между обеими сторонами. Царевна Елизавета сделалась скрытнее, начала посещать великую княги­ню только в церемониальные дни или по какому-ни­будь случаю, когда ей никак нельзя было избегнуть посещения. К этому присоединилось еще то обстоятель­ство, что двор хотел принудить ее вступить в брак с принцем Людвигом Брауншвейгским и что ближайшие к ее особе приверженцы сильно убеждали ее освобо­диться от той зависимости, в которой ее держали.

Ее хирург, Лесток, был в числе приближенных, наиболее горячо убеждавших ее вступить на престол, и маркиз де ла Шетарди, имевший от своего двора приказание возбуждать внутреннее волнение в России, чтобы совершенно отвлечь ее от участия в политике остальной Европы, не преминул взяться за это дело со всевозможным старанием. У царевны не было де­нег, их понадобилось много для того, чтобы составить партию. Де ла Шетарди снабдил ее таким количеством денег, какое она пожелала. Он имел часто тайные со­вещания с Лестоком и давал ему хорошие советы, как удачно повести столь важное дело. Затем царевна всту­пила в переписку со Швецией, и стокгольмский двор предпринял войну, отчасти по соглашению с ней.

В Петербурге царевна начала с того, что подкупила нескольких гвардейцев Преображенского полка. Глав­ным был некто Грюнштейн, из обанкротившегося куп­ца сделавшийся солдатом; он подговорил некоторых других, так что мало-помалу в заговоре оказалось до тридцати гвардейских гренадер.

Граф Остерман, имевший шпионов повсюду, был уведомлен, что царевна Елизавета замышляла что-то против регентства. Лесток, самый ветреный человек в мире и наименее способный сохранить что-либо в тай­не, говорил часто в гостиницах, при многих лицах, что в Петербурге случатся в скором времени большие пе­ремены. Министр не преминул сообщить все это вели­кой княгине, которая посмеялась над ним и не пове­рила ничему, что он говорил по этому предмету. На­конец, эти известия, повторенные несколько раз и сообщенные даже из-за границы, начали несколько беспокоить принцессу Анну. Она поверила, наконец, что ей грозила опасность, но не предприняла ровно ничего, чтобы избежать ее, хотя и могла бы сделать это тем легче, что царевна Елизавета дала ей доста­точно времени принять свои меры. Царевна твердо решилась вступить на престол, но вместо того, чтобы поспешить с исполнением, находила постоянно пред­лог откладывать решительные меры еще на некоторое время. Последним ее решением было не предпринимать ничего до б января (по старому стилю), праздника св. Крещения, когда для всех полков, стоящих в Петер­бурге, бывает парад на льду реки Невы. Она хотела стать тогда во главе Преображенского полка и обра­титься к нему с речью; так как она имела в нем пре­данных ей людей, то надеялась, что и другие не за­медлят присоединиться к ним, и когда весь этот полк объявит себя на ее стороне, то остальные войска не затруднятся последовать за ним.

Этот проект, разумеется, не удался бы или, по край­ней мере, вызвал бы большое кровопролитие. К счас­тью для нее, она была вынуждена ускорить это пред­приятие; многие причины побудили ее принять окон­чательное решение.

Во-первых, она узнала, что великая княгиня реши­ла объявить себя императрицей. Все лица, привержен­ные к царевне Елизавете, советовали ей не дожидать­ся осуществления этого намерения и представляли, что она встретит тогда больше затруднений и что даже все ее меры могли провалиться.

Во-вторых, по известиям, полученным двором о дви­жении графа Левенгаупта, трем гвардейским батальо­нам было приказано быть готовыми двинуться к Вы­боргу для соединения там с армией; многие лица, при­нимавшие участие в деле царевны, должны были идти с этим отрядом. Они отправились к царевне и сказали ей, что нужно непременно торопиться с исполнением ее замысла, так как лица, наиболее ей преданные, уйдут в поход, а на некоторых других может напасть страх, который заставит их донести обо всем.

И, наконец, неосторожность принцессы Анны, ко­торая говорила царевне о тайных совещаниях этой последней с де ла Шетарди, главным образом ускори­ла это дело. 4 декабря, в приемный день при дворе, великая княгиня отвела царевну Елизавету в сторону, и сказала ей, что она получила много сведений о ее поведении; что ее хирург имел часто тайные совеща­ния с французским министром и что оба они замыш­ляли опасный заговор против царствующего дома; что великая княгиня не хотела еще верить этому, но если подобные слухи будут продолжаться, то Лестока аре­стуют, чтобы заставить его сказать правду.

Царевна прекрасно выдержала этот разговор; она уверяла великую княгиню, что никогда не имела в мыслях предпринять что-либо против нее или против ее сына; что она была слишком религиозна, чтобы нарушить данную ей присягу; что все эти известия сообщены ее врагами, желавшими сделать ее несчаст­ной; что нога Лестока никогда не бывала в доме мар­киза де ла Шетарди (это было совершенно верно, так как оба они избирали всегда особое место для своих свиданий), но что тем не менее великая княгиня воль­на арестовать Лестока: этим невинность царевны мо­жет еще более обнаружиться. Царевна Елизавета мно­го плакала во время этого свидания и так сумела убе­дить в своей невинности великую княгиню (которая также проливала слезы), что последняя поверила, что царевна ни в чем не была виновна.

Возвратясь к себе, царевна Елизавета сразу же изве­стила Лестока о своем разговоре с великой княгиней; ее наперсник желал бы в ту же ночь предупредить опасность, грозившую царевне и ему самому, но так как все, принимавшие участие в заговоре, были рассе­яны по своим квартирам и их ни о чем не предупреди­ли, то дело было отложено до следующей ночи.

Утром, когда Лесток явился, по обыкновению, к царевне, он подал ей небольшой клочок бумаги, на ко­торой он нарисовал карандашом царевну Елизавету с царским венцом на голове. На обратной стороне она была изображена с покрывалом, а возле нее были ко­леса и виселицы; при этом он сказал: «Ваше импера­торское высочество должны избрать: быть ли вам им­ператрицей или отправиться на заточение в монастырь и видеть, как ваши слуги погибают в казнях». Он убеж­дал ее далее не медлить и последнее решение было при­нято на следующую ночь.

Лесток не забыл уведомить об этом всех, принадле­жавших к их партии. В полночь царевна, сопровож­даемая Воронцовым и Лестоком, отправилась в казар­мы гренадеров Преображенского полка; 30 человек этой роты были в заговоре и собрали до 300 унтер-офице­ров и солдат. Царевна объявила им в немногих словах свое намерение и требовала их помощи; все согласи­лись жертвовать собой для нее. Первым их делом было арестовать ночевавшего в казармах гренадерского офи­цера по имени Гревс, шотландца по происхождению; после этого они присягнули царевне на подданство; она приняла над ними начальство и пошла прямо к Зим­нему дворцу; она вошла, без малейшего сопротивле­ния, с частью сопровождавших ее лиц в комнаты, за­нимаемые караулом, и объявила офицерам причину своего прихода; они не оказали никакого сопротивле­ния и пустили ее действовать. У всех дверей и выхо­дов были поставлены часовые. Лесток и Воронцов вошли с отрядом гренадеров в покои великой княгини и арестовали ее с супругом, детьми и фавориткой, жившей рядом.

Лишь только это дело было окончено, несколько отрядов было послано арестовать фельдмаршала Миниха, его сына, обер-гофмейстера великой княгини, графа Остермана, графа Головкина, графа Левенвольде, обер-гофмаршала двора, барона Менгдена и некоторых других, менее значительных лиц.

Все арестованные были отведены во дворец царев­ны. Она послала Лестока к фельдмаршалу Ласи пре­дупредить его о том, что она совершила, и объявить, что ему нечего бояться, и приказала немедленно явить­ся к ней. Сенат и все сколько-нибудь знатные лица империи были также созваны во дворец новой импе­ратрицы. На рассвете все войска были собраны около ее дома, где им объявили, что царевна Елизавета всту­пила на отцовский престол, и привели их к присяге на подданство. Никто не сказал ни слова и все было тихо, как и прежде. В тот же день императрица оставила дворец, в котором она жила до тех пор, и заняла по­кои в императорском дворце.

(…)

Ошибки, сделанные партией царевны Елизаветы, были велики. Лесток говорил во многих мес­тах и в присутствии многих лиц о долженствовавшей случиться в скором времени перемене. Прочие участ­ники заговора были не умнее: все люди простые, мало способные сохранить столь важную тайну. Сама ца­ревна делала некоторые вещи, за которые она была бы (арестована?) в царствование императрицы Анны. Она прогуливалась часто по казармам гвардейцев; простые солдаты становились на запятки ее открытых саней и таким образом разъезжали, разговаривая с ней, по улицам Петербурга. Их приходило каждый день по нескольку в ее дворец и она старалась казаться попу­лярной во всех случаях. Но Провидение решило, что это дело удастся, поэтому другие по необходимости были ослеплены.

В день революции новая императрица объявила манифестом, что она взошла на отцовский престол, принадлежавший ей, как законной наследнице, и что она приказала арестовать похитителей ее власти. Три дня спустя был обнародован другой манифест, кото­рый должен был доказать ее неоспоримое право на престол. В нем было сказано, что так как принцесса Анна и ее супруг не имели никакого права на русский престол, то они будут отправлены со всем семейством в Германию. Их отправили из Петербурга со всеми слугами под конвоем гвардейцев, состоявших под ко­мандой генерала Салтыкова (бывшего обер-полицмей­стером при императрице Анне). Они доехали только до Риги, где их арестовали. Сначала их поместили на несколько месяцев в крепость; затем перевезли в Дюнамюндский форт и, наконец, вместо того, чтобы дозволить им возвратиться в Германию, их привезли об­ратно в Россию. Место их заточения часто менялось, и великая княгиня умерла в родах в марте 1746 г. Тело ее было перевезено в Петербург и предано земле в мо­настыре св. Александра Невского.

Неизвестно, где именно содержатся теперь принц Антон Ульрих и юный император; иные говорят, что отец и сын находятся в одном и том же месте и что молодому принцу дают, по повелению двора, хорошее воспитание; другие утверждают, что царевич Иоанн разлучен со своим отцом и находится в монастыре, где его воспитывают довольно плохо.

По всему, что я сказал о принцессе Анне, будет не­трудно определить ее характер. Она была чрезвычайно капризна, вспыльчива, не любила трудиться, была нерешительна в мелочах, как и в самых важных де­лах; она очень походила характером на своего отца, герцога Карла Леопольда Мекленбургского, с той толь­ко разницей, что она не была расположена к жестоко­сти. В год своего регентства она правила с большой кротостью. Она любила делать добро, не умея делать его кстати. Ее фаворитка пользовалась ее полным до­верием и распоряжалась ее образом жизни по своему усмотрению. Своих министров и умных людей она вовсе не слушала, наконец, она не имела ни одного качества, необходимого для управления столь большой империей в смутное время. У нее был всегда грустный и унылый вид, что могло быть следствием тех огорче­ний, которые она испытала со стороны герцога Курляндского во время царствования императрицы Анны. Впрочем, она была очень хороша собой, прекрасно сложена и стройна; она свободно говорила на несколь­ких языках.

Что же касается принца, ее супруга, то он обладает наилучшим сердцем и прекраснейшим характером в мире, соединенными с редким мужеством и неустрашимостью в военном деле, но он чрезмерно робок и застенчив в государственных делах. Он приехал слиш­ком молодым в Россию, где перенес тысячу огорчений со стороны герцога Курляндского, который не любил его и часто обращался с ним весьма жестко. Эта нена­висть герцога происходила потому, что он считал его единственным препятствием к возвышению своего дома, так как, сделавшись герцогом Курляндским, он возымел намерение выдать принцессу Анну за своего старшего сына и возвести этим браком свое потомство на русский престол; но, несмотря на свое влияние на императрицу, он никогда не мог убедить ее согласить­ся на это.

Принц Людвиг Брауншвейгский, бывший еще в Петербурге во время революции и имевший помеще­ние во дворце, был также арестован в своей комнате; спустя несколько часов после того, как императрица велела снять караул, ему назначили другую квартиру в доме, подаренном великой княгиней своей фаворит­ке, который отстраивался все предыдущее лето и всю осень; отапливать в нем можно было только одну ком­нату. Принц должен был ее занять и довольствовать­ся ею; он оставался в Петербурге до марта месяца, а потом возвратился в Германию.

К нему, как бы для почета, был приставлен кара­ул, но, в сущности, более для того, чтобы наблюдать за всеми, кто будет приходить к нему. Его посещали одни иностранные министры.

Была назначена комиссия, составленная из несколь­ких сенатов и других русских сановников, которые должны были допросить их и произвести над ними суд. Они были обвинены во многих преступлениях. Графа Остермана обвинили, между прочим, в том, что он способствовал своими интригами избранию императ­рицы Анны и уничтожил завещания императрицы Екатерины, и т. д. Графа Миниха обвинили в том, буд­то он сказал солдатам, арестовывая герцога Курляндского, что это делалось с целью возвести на престол царевну Елизавету; тот и другой легко могли бы дока­зать, что эти обвинения были ложными, но их оправ­дания не были приняты.

В сущности, преступление всех арестованных лиц состояло в том, что они не понравились новой импе­ратрице и слишком хорошо служили императрице Анне. Сверх того, Елизавета обещала тем, которые помогли ей взойти на престол, что она освободит их от притеснения иностранцев, поэтому пришлось осу­дить тех, кто занимал высшие должности.

(…)

Манштейн Кристоф Герман. Записки о России. 1998. Ростов-на-Дону. Феникс.

Изображение для анонса материала на главной странице и для лида: Wikipedia.org


Сборник: Блокада Ленинграда

Кольцо оккупантов сомкнулось вокруг города 8 сентября 1941 года. Целью немецких войск было полное уничтожение Ленинграда.

Рекомендовано вам

Лучшие материалы