• 4 Января 2018
  • 15893
  • Надежда Чекасина

«Мы уже слышали топот тысячи коней, а отстреливаться нам было нечем»

Россия, в попытке защитить христиан Османской империи, в 1877 году объявила войну туркам. Война ознаменовалась значимыми победами русских войск, такими как героическая оборона Шипки и осада Плевны, которая стала переломным моментом в противостоянии с турками. Новостей из Плевны с нетерпением ждали многие месяцы и во дворце, и в семьях офицеров. После капитуляции армии Осман-паши были разбиты остатки турецкой армии, а Османская империя вышла из войны. Об этих и других событиях войны 1877-78 годов — в воспоминаниях и письмах современников.

Читать

«Третья неудачная попытка взять штурмом Плевну привела русское командование к решению отказаться от штурмов крепости и перейти к правильной осаде. В середине октября Плевна была полностью блокирована, в результате чего в крепости создалась очень трудная обстановка с продовольствием. Гарнизон был переведен на голодный паек. В конце ноября турки вышли из крепости и пытались на одном из участков прорваться через русские линии обороны и пойти на соединение с главными силами своей армии. Но это им не удалось. Быстро подошедшими из других участков резервами русских войск они были остановлены, атакованы и окружены.

По команде быстро раздвинулись войска, и только что турки бросились в открытое им пространство, сорок восемь медных зевов бросили огонь и смерть в их сплошные и скученные ряды… Картечь со злобным свистом врывалась в эту живую массу, оставляя по пути другую массу, но уже или недвижимую, бездыханную, или корчившуюся в страшных муках… Гранаты падали и рвались — и некуда было уйти от них. Как только гренадеры заметили, что огонь на турок произвел надлежащее действие… беглым шагом бросились на «ура». Еще раз скрестились штыки, еще раз заревели медные зевы орудий, и скоро бесчисленное скопище неприятеля опрокинулось в беспорядочное бегство… Атака шла блистательно. Отступающие почти не отстреливались. Редиф и низам, баши-бузуки и кавалеристы с черкесами — все это перемешалось в одно море коней и лав, неудержимо рвавшихся назад…

…Во главе лучших своих таборов, сам впереди, Осман-паша бросился — чтобы последний раз попытаться прорвать наши линии. Каждый солдат, следовавший за ним, дрался за троих… Но всюду… перед ним вырастала стена грозных штыков, и прямо в лицо паши гремело неудержимое «ура!». Все было потеряно. Поединок оканчивался… Армия должна сложить оружие, пятьдесят тысяч лучшего боевого войска будут вычеркнуты из значительно поредевших уже ресурсов Турции…

В тот момент, когда таяли последние надежды Османа, полковник Мельницкий и флигель-адъютант Милорадовича въезжали в город, русские солдаты братались на его улицах с болгарами…»

Из дневника русского военного корреспондента В. И. Немировича-Данченко

«12 сентября. Дождь, ветер, облака спустились на нашу позицию. Весь день идет перестрелка. Люди устраивают себе жилища. Особенно неприятно положение подольских рот, находящихся в резерве у горы св. Николая. Эти роты лежат под выстрелами сутки у центральной батареи, не разбивая себе ни палаток, ни шалашей. Ради сбережения людей удалось устроить, что они по очереди заходят греться в траншеи волынцев…

7 декабря. Мороз 21°, сильная метель, прямо снежный ураган; все заносится снегом; на ровных местах глубина снега 4 аршина, наносы же до 1,5 сажен. Все вооружились лопатами и откапывают свои жилища, а что испытывают солдаты, находящиеся в открытых траншеях на горе св. Николая, превышает всякое описание. Обход постов совершен мною по снегу выше колен; пришлось раскапывать дорожку от поста к посту. В Райской долине на каждые два поста у подольцев теплая землянка с печью, там люди и отогреваются. В течение дня вновь заболело 272 человека, к 8 декабря всего больных во всем отряде, обороняющем Шипку, 90 офицеров и 6034 нижних чина.

15 декабря. На горе св. Николая. Смена батальонов произведена благополучно, всю ночь сильная метель, залеплявшая глаза, причем, однако, всю ночь люди провели на работе, откапываясь от заносов. Одежда промерзла, стала твердой и стесняет движение, что усиливает опасность ознобления, — падающие люди не могут сами подыматься; чтобы сохранить мягкость одежды, люди накрыли себя палаточными полотнищами, под ними все же менее промерзает. Чтобы согреться, люди бегают возле траншей…

28 декабря. …В 11 часов утра генерал Радецкий, решив, что «пора кончать», призвал к себе командующего Подольским полком генерала Духонина и дал ему прочесть телеграмму, полученную ночью от князя Святополк-Мирского; в этой депеше, сколько помнится, говорилось, что войска левой колонны дрались весь день 27 декабря отчаянно… и понесли очень большой урон выбывшими из строя, и затем отряд этот со слабыми силами, в крайне рискованном положении, все еще удерживается на самом близком расстоянии от неприятеля и взывает о содействии ему помощи Когда эта депеша была прочтена, генерал Радецкий объявил, что он не ожидал, что придется нам атаковать с фронта, но так как настала минута выручить товарищей, погибающих внизу, то надо помочь им, хотя бы ценою атаки Шипки в лоб… Все роты Подольского полка вели себя в сегодняшнем бою доблестно и понесли большие потери… Войска всех трех отрядов и всех родов оружия, без различия чинов и званий, во имя братства и боевой поддержки, по долгу и присяге, поработали сегодня честно и дружно друг для друга…»

Из дневника 55-го пехотного Подольского полка

«Плевна стояла. Всякий день ждали известия о ее взятии, но оно не приходило. Ждали, ждали и ждать перестали. Все впали в уныние. Зима надвигалась. Что же станется с армией — будет стоять у Плевны в грязи, снегу, под выстрелами. Сколько людей перебьют, сколько умрет от болезней, сколько денег надо, а денег нет, сколько еще людей — словом, положение весьма незавидное. А говорили о триумфальном шествии в Константинополь. Не время было сетовать на крикунов, затеявших эту войну, — приходилось выносить, по возможности, мужественно, наши неудачи.

Однажды вечером было особенно тяжко. Мать ваша ушла в спальню, как всегда, когда она выбивалась из сил. Я сидела в гостиной с Соней Феоктистовой, мы говорили вполголоса в совершенном унынии, в тоске безнадежности. Мать ваша услышала наш шепот и вышла к нам. Она в этот вечер буквально едва тащила ноги. Мы все сидели на диване и беседовали далеко не радостно. Вдруг дверь из передней растворилась, и в нее вошел без доклада граф Сергей Апраксин, в полной форме и во всех орденах. Увидя его, я подумала с досадой: «Этот чему обрадовался — разрядился в свою парадную форму».

Граф подошел к вашей матери, поклонился ей и сказал медленно: «Поздравляю вас, Плевна взята. Я сейчас обедал у Императрицы».

Он не договорил еще своей фразы, как мать ваша вскочила стремительно и с рыданиями бросилась ему на шею.

Все мы плакали и обнимали друг друга. Мы тотчас поняли, что взятие Плевны есть разрезанный узел и что война приходит к концу.

Граф Апраксин рассказал нам, что он обедал у Императрицы, когда ей принесли во время десерта депешу. Она прочла ее, побледнела и перекрестилась. Всех присутствующих объял ужас, и никто не решился спросить. Она помолчала, потом сказала: «Слава Богу. Плевна взята!» Произошло несказанное смятение. Все встали из-за стола. Граф Апраксин вспомнил о вашей матери и приехал к нам. И у нас произошло смятение».

Графиня Елизавета Васильевна Салиас де Турнемир, теща героя русско-турецкой войны 1877−1878 гг. генерала И. В. Гурко.

«На батарее было полегче от пуль справа, но зато еще хуже от пчелок, летавших из турецких траншей, расположенных под скалой Св. Николая. Решительно ни к чему другому не подходит так близко сравнение впечатления пролета такого количества пуль, как к движению роя пчел; только близко пролетающие пчелки этого рода шумят несколько шибче и на разные лады: некоторые поют, другие как воют, третьи шипят.

Очень много вредили турки во время раздачи у нас пищи, которая привозилась на гору снизу, на тройках. Хотя раздача производилась в закрытом месте, но неприятель знал время ее и направлял обыкновенно такой ружейный и гранатный огонь, что редко дело обходилось без потерь, иногда крупных. Справедливость требует, впрочем, заметить, что, по всему читанному об осаде Севастополя, положение на Шипке было очень сносное сравнительно с таковым в последнем, где противник был иной и где было меньше тех негласных смягчений огня, которые нет-нет да и практиковались между воевавшими сторонами в турецкую войну даже и на Шипке.

Обыкновенно турки стреляли сильно тогда, когда наши позиции были хорошо видны им; так, например, с Лысой горы по утрам огонь был несилен, потому что мешало солнце; зато после полудня, когда наши позиции бывали хорошо освещены, пули и гранаты сыпались. С другой стороны, с так называемого Вороньего Гнезда, гранаты по той же причине били больше по утрам.

За время моего пребывания на Шипке начальнику артиллерии Гофману, на батарее которого был убит лучший фейерверкер, это надоело; он приказал начать усиленную стрельбу и бил так долго, так настойчиво, что, должно быть, нанес немало вреда, потому что после этого турки были гораздо менее деятельны, более спокойны, на что и мы отвечали меньшим рвением в стрельбе.

Хуже всего были бомбы, прилетавшие из-под горы Св. Николая, разрушавшие даже крепкие землянки и в некоторых из них клавшие всех в лоск, за разным занятием, за обедом, игрой в карты и проч.

Нельзя не сказать здесь несколько слов о геройстве турок, лезших на такие высоты, как скала Св. Николая и некоторые другие. По этим крутизнам трудно взбираться и просто туристу, а уж лезть в амуниции, с ружьем и большим количеством патронов должно было быть невообразимо трудно.

Со своим вечным призывом «Алла! Алла!» они шли под пулями, наталкивались на штыки и буквально устилали своими телами крутые подступы к шипкинским позициям, на которых потом огромное количество трупов павших гнило до самого времени сдачи Шипки. Говорили, будто турок поили вином и что большинство лезших на приступ были, что называется, «выпимши», но кто решится серьезно подтвердить, а главное — доказать такое обвинение?

Изумительно храбрые, настойчивые атаки турок на шипкинские позиции еще раз доказали то, что мне случилось не один раз говорить, а именно: что солдаты всех армий обыкновенно хороши — разница в офицерах».

Воспоминания Василия Верещагина

«Было уже около половины третьего часа ночи, когда шлюпки наши вошли в Мачинский рукав и различили неподалёку от себя три турецкие судна. Посредине рукава стоял один, самый большой, монитор; вправо от него и несколько впереди, над берегом виднелась во мгле тёмная масса другого броненосца, а влево — военный пароход, на котором можно было разглядеть смутные очертания двух труб. Сторожевых огней ни на одном из этих судов не было заметно. Тем не менее, невозможно же было предположить, чтобы на палубах не стояли часовые, которые впотьмах если б и не разглядели наших шлюпок, то всё-таки по знакомому морякам звуку работающих механизмов могли бы расслышать их приближение. Но и в этом случае, к счастию, нашим морякам помогло одно совершенно постороннее обстоятельство, приключившееся как нельзя более кстати: по берегам Мачинского рукава мириады лягушек подымали на всю окрестность такой громкий, неистовый концерт, о каком северные жители и понятия себе не могут составить. Это непрерывное кваканье, сливавшееся в один урчащий гул, было столь сильно, что до известной степени заглушало даже шум четырёх паровых машин.

Не теряя времени, так как вскоре должно было уже светать, лейтенант Дубасов решился тотчас же атаковать средний монитор и дал знать Шестакову, чтобы тот, выждав результат первого удара, был в полной готовности ко второму. Затем, направив свою шлюпку к левой кормовой раковине монитора, Дубасов велел дать ей полный ход.

— Ким дыр о́? послышался оклик с неприятельской палубы.

Что отвечать ему… А отвечать что-нибудь надо же. Дубасов вспомнил знакомое ему турецкое слово и хватил наудачу: «сизым-адам», дескать: «свой человек», но во-первых, произнёс его не совсем правильно, а именно: «сени-адам», да потом и самое слово-то в данном случае оказалось вовсе неподходящим. По объяснению Н. Д. Макеева, драгомана при Главнокомандующем, турки, на оклик часового, отвечают всегда: «япанджи деиль», что совершенно, пожалуй, равнозначаще «своему человеку», но в буквальном переводе значит: «я не иностранец», или «я не чужеземец». Поэтому нет ничего мудрёного, что наше наудачу пущенное «сызым-адам», да ещё перековерканное в «сени-адам», показалось подозрительным турецкому часовому. Он окликнул вторично.

— Сени-адам, повторил лейтенант Дубасов.

Часовой настойчиво окликает в третий раз.

— Да говорят же тебе «сени-адам»! — раздаётся в ответ ему с нашей шлюпки.

Турок дал по ней предупредительный выстрел, вслед за которым и с других судов часовые пустили по заряду. Пули просвистали над головами».

Официальный корреспондент лейб-гвардии уланского Его Величества полка штаб-ротмистр Всеволод Крестовский

«Между тем, неумелость видна на каждом шагу. Государь выехал из армии после 6-месячного в ней пребывания, и не полуслова о том не сказано. Частная, военною цензурою пропущенная телеграмма говорит о принятии генералом Толебеным командования Рущукским отрядом и об отъезде цесаревича. Официально ни слова. И куда едет цесаревич — никто не знает, даже императрица, у которой я имел честь обедать 5-го». (9 декабря 1877)

Дневники графа Петра Валуева

«Милорадович первый прискакал с заявлением, что Плевна совершенно очищена, что румыны заняли укрепленный лагерь, перед ними находившийся, без боя и что входят теперь вместе с нашими войсками (корпус Криденера) в Плевно. Он проскакал по улицам, видел кланяющихся низко турок, улыбающихся болгарских женщин и девушек, показавшихся ему красивыми, зашёл помолиться в красивую церковь, оставшуюся без образов, взял там несколько валявшихся патронов — остатков большого склада — и привез их вместе с турецкою галеткою (сухарь белый) царю для вещественного доказательства своего посещения. Государь, выслушав несвязный рассказ Милорадовича, не отличающегося ни блестящими умственными способностями, ни выправкой (tenue), спросил: «Да турки же где, наконец?» «Все выехали», — был ответ, вызвавший громкий хохот. Совестно было иностранцев, смотревших в такой исторический момент иронически на бестолкового и неталантливого флигель-адъютанта. Куда? Что? — Не могли добиться.

Через час приезжает Питер Витгенштейн и привозит более положительное известие: румыны заняли лагерь укрепленный вместе с Тамбовским полком. Турки, должно быть, сдаются, ибо Витгенштейн видел 3 дивизии пехоты, мирно стоящие с ружьями у ноги с 15-ю или 16-ю орудиями. Турецкий полковник, завидев его, подскакал к нему с непонятным для него приветствием, и они друг другу пожали руку. Огромный турецкий обоз, нагруженный припасами и мусульманскими семействами с пожитками, томился у выхода из Плевны к р. Виду, и люди оттуда махали белыми платками при проезде Витгенштейна. Выстрелы везде смолкли, и Витгенштейн проехал всю Плевну, в которую входили румынские войска и наш 9-й корпус. Интерес все увеличивался, и мы высмотрели все глаза, следя за каждым отдельным всадником. Наконец, летит на взмыленной турецкой лошаденке с казаком сзади полковник Моравский, посланный из Главной квартиры армии, и, весь запыхавшись, с расстегнутым сюртуком и обрызганном грязью лицом бросается к государю, сняв шапку. Ура! Осман со всею своею армией сдается безусловно, выговаривая лишь, чтобы имущество офицеров турецких им было оставлено (черта военных нравов — единственная забота главнокомандующего!)».

Российский дипломат Н. П. Игнатьев, письма

«С нашего правого фланга по оврагу показалась спешенная текинская пехота, пули которой наносили нам вред, и у нас оказались раненые. Между тем толпы неприятельских наездников, не смотря на наши залпы, все более и более наседали. Пора было пустить в дело ракеты, и четыре станка заработали убийственным огнем. Ракеты действовали метко и, разрываясь в неприятельских толпах, пугали их лошадей и производили хаос и сокрушение. Ружейные залпы наши продолжали свое дело; я видел, как валились с лошадей желтые, красные и голубые халаты, падали лошади и как текинцы отодвинули свою линию саженей на сто назад, но пули засевших в овраге спешенных текинцев продолжали справа бить наших людей и лошадей. <…> Почему текинцы не пытались нас атаковать с разных сторон одновременно — остается непонятным, или может быть только отнесено к их неопытности и непрактичности в военных действиях. Вдруг на горе, с которой я спускался, раздался пушечный выстрел, и в 50-ти шагах перед нашим фронтом шлепнулось ядро фальконета, и мы увидели на горе текинцев, которые устроили там свою батарею из двух орудий. Кавалерия их между тем начала нас блокировать. <…>Текинцы нас окружали и начиналось наступление с трех сторон; мы уже слышали ободрительные крики Алла! и топот тысячи коней, а отстреливаться нам было почти нечем. Еще несколько секунд — и мы, в числе 250-ти человек, должны были быть изрублены и задавлены массами в 3,000 человек неприятеля. Пришлось переживать роковые минуты. Вдруг на равнине с северной стороны, забелели рубахи и раздался ружейный залп: то была 9-я рота Дагестанского полка, бегом спешившая на место боя. Рота эта, как оказалось, была предварительно выслана на пастьбу к охранению верблюдов, а поэтому первая случайно и поспела к нам на выручку. С этой минуты дела приняли другой оборот. Залпы 9-й роты по левому флангу неприятеля принудили текинцев двинуть свои силы к правому флангу, но подоспевшая в это время из Кызыл-Арвата горная полубатарея, под прикрытием 3-й роты самурцев, учащенною пальбою принудила неприятельскую кавалерию к отступлению».

Арнольди М. П., «В Закаспийском крае в 1877 году»

«В Софии мы отдохнули и пополнили свои запасы, особенно сахара. По этой части все бедствовали; перед переходом через Балканы Гвардию с трудом нагнал ее маркитант Львов, и у него с трудом удалось добыть несколько фунтов, чуть ли не по серебряному рублю (полтора рубля кредитками) за фунт. Поэтому все пили чай вприкуску или с маленьким кусочком сахара на стакан, и только в артиллерии сахара было вдоволь и его радушно предлагали не стесняться накладывать в стакан по вкусу. Причина такой роскоши не замедлила выясниться: оказалось, что запасы провизии для офицеров, а может быть и другие офицерские вещи, возились в передках орудий и зарядных ящиков. Я уже говорил о том, что и те и другие пехоте приходилось с неимоверными трудами, до изнеможения, тащить через горы на себе, так как лошади совершенно не могли их вывезти, и вдруг оказалось, что мы таким образом волокли не только боевой груз, но и офицерское добро, в то время, как сами бросили свои обозы позади! Это вызвало взрыв негодования среди офицеров пехоты, но начальство было к нему глухо. Негодование это имело еще и другое основание: хозяйство в батареях велось еще на старых, коммерческих основаниях, причем все деньги на батарейное хозяйство поступали в карман батарейного командира, который в них отчета не давал, а только должен был содержать батареи в порядке; громадная экономия получалась на фураже и тут у нас опять являлось подозрение, что лошади потому так бессильны, что их недостаточно кормят. Вообще, я должен сказать, что артиллерия в эту войну произвела на меня самое отрицательное впечатление. Порядок ведения хозяйства делал батарейных командиров какими-то арендаторами, а не командирами батарей, и многие из них целиком ушли в хозяйство, что даже в гвардейской артиллерии приводило к грязным историям*. С трудом мы дотаскивали артиллерию до поля сражения, но там результаты ее огня оказывались совсем слабыми. При всем том, артиллеристы считали себя привилегированным родом оружия и глядели свысока на пехоту, для которой они на деле были тяжелой обузой, не принося ей почти никакой пользы. Я вынес из похода полное недоверие к нашей артиллерии, недоверие продолжавшееся до войны с Японией, где она показала себя уже в лучшем виде».

Воспоминания военного министра Александра Редигера


распечатать Обсудить статью