• 13 Декабря 2017
  • 5391
  • Документ

«Московский князь ни одному человеку так не враждебен, как Папе»

Книга «Записки о Московии», изданная на латинском языке в 1549 году, была чрезвычайно популярна у европейских читателей. Автором стал австрийский дипломат Сигизмунд фон Герберштейн, служивший в России. От его внимания не ускользала ни одна деталь придворного быта; также Сигизмунд писал о религиозных традициях и о разводе Василия III c Соломонией Сабуровой, вызвавшем шок в дворцовом окружении.

Читать

«Некоторые пишут, что московский князь домогался от римского папы и от цесаря Максимилиана царского имени и титула. Это мне кажется неправдоподобным, преимущественно потому, что московский князь ни одному человеку так не враждебен, как папе, которого он удостаивает только титула учителя. Цесаря же римского он почитает не выше себя, как это явствует из его грамот, в которых он свое имя ставит впереди императорского титула. Герцог у них называется князем, и они, как я сказал, никогда не имели другого титула больше этого и только прибавляли в нему слово великий, ибо все прочие, которые имели только одно княжество, назывались князьями; которые же владели большим числом княжеств и имели под своей властью других князей, те назывались великими князьями. Они не имеют другой степени или достоинства, кроме бояр, которые соответствуют, как я сказал выше, нашим дворянам или рыцарям»

⟨…⟩

«Когда Василий Иоаннович собирался жениться, ему казалось, что лучше взять дочь кого-нибудь из подданных, чем чужестранку, как для того, чтоб избежать больших издержек, так имеете с тем и для того, чтобы не иметь супруги с чужеземными обычаями и другой веры. Виновником этого намерения князя был Георгий, по прозванию Малый, казначей и высший советник князя; он полагал, что князь возьмет в супруги его дочь. С общего совета были собраны в одно место дочери бояр, числом 1500, для того чтобы князь выбрал из них супругу по желанию. По осмотре, против ожидания Георгия, он выбрал Соломонию, дочь боярина Иоанна Сабурова. В продолжение 21 года он не имел от нее детей. Огорчаясь бесплодием супруги, он заключил ее в один монастырь в суздальском княжестве, в тот самый год, в который мы приехали в Москву (т. е, в 1526 году). Она плакала и кричала, когда митрополит в монастыре резал ей волоса; а когда он подал ей куколь, она не допускала надеть его па себя и, схватив кукуль и бросив его на землю, топтала его ногами. Иоанн Шигона, один из первостепенных советников, негодуя на этот поступок, не только сильно бранил ее, но и ударил плетью, прибавив:

«Смеешь ли ты противиться воле государя и медлить исполнением его приказаний?» Когда Соломония спросила, по какому праву он ее бьет, он отвечал: «По приказанию государя». Тогда с растерзанным сердцем она объявила перед всеми, что надевает монашеское платье не по желанию, а по принуждению, и призывала Бога в мстители за такую несправедливость. По заключении Соломонии в монастырь князь вступил в брак с Еленою, дочерью уже умершего князя Василия Глинского-Слепого, брата князя Михаила Глинского, который тогда содержался в заключении. Вдруг распространяется слух, что Соломония беременна и скоро разрешится. Этот слух подтверждали две боярыни, супруги первостепенных советников, казначея Георгия Малого и постельничего Якова Мазура; они говорили, что из уст самой Соломонии слышали о ее беременности и близких родах. Услышав это, князь сильно смутился и удалил от себя обеих боярынь, а одну, супругу Георгия, высек за то, что она раньше не доложила ему об этом. Вскоре, желая узнать дело наверно, он послал советника Феодорика Рака и одного дьяка, Потата, в монастырь, где содержалась Соломония, и поручил им хорошенько разведать истину. Некоторые, в нашу бытность в Московии, утверждали нам за истину, что Соломония родила сына, именем Георгия, однако никому не хотела показывать ребенка. Когда к ней были присланы люди, чтобы узнать истину, она, говорят, отвечала, что они недостойны, чтобы глаза их видели ребенка, и что когда он облечется в свое величие, то отомстит за оскорбление матери. Некоторые же постоянно не хотели признать за истину, что она родила»

⟨…⟩

«Московиты хвалятся, что они одни только христиане, а нас они осуждают, как отступников от первой церкви и древних святых установлении. Если какой-нибудь человек нашей веры по доброй воле перейдет к московитам или же убежит к ним против воли господина, как будто для того, чтобы выучиться их вере и принять ее, то они утверждают, что не следует отсылать его или возвращать по требованию господина. Это я узнал по одному странному случаю, который я и приведу здесь. Когда я ехал в Московию, один знатный краковский обыватель поручил и почти против моей воли отдал мне на руки некоего Эразма, из почтенной фамилии Бетманов, юношу образованного, но который был до того предан пьянству, что иногда напивался до безумия и принуждал меня своими частыми попойками сажать его в кандалы. Однажды, сознавая за собой вину, он соединился с тремя московитами и с моим кучером, поляком, и в одну ночь убежал из Москвы, переплыл реку Оку и направил путь к Азову. Узнав об этом, князь немедленно разослал во все стороны своих курьеров (которых они называют гонцами), чтобы воротить беглецов с дороги. Гонцы наткнулись на стражей, которые расположены в тех местах против постоянных набегов татар и, рассказав им этот случай. склонили и их отправиться на лошадях для отыскания беглецов. Они встретились с человеком, который сказал им, что он давал ночлег пяти всадникам и что они принудили его показать им прямую дорогу в Азов. Стражи погнались по их следам и ночью увидели огонь, который они зажгли, В молчании, как змеи, они подползли к их лошадям, блуждавшим на пастбище около места ночлега, и отогнали их дальше. Когда мой кучер, проснувшись, хотел привести назад лошадей, которые далеко разбрелись, они выскочили на него из травы и, угрожая ему смертью, если он издаст хоть малейший звук, взяли и связали его. Потом они опять отогнали лошадей дальше, и когда беглецы один за другим хотели привести их назад, то таким же образом все по порядку были захвачены хитростью, исключая одного Эразма, который обнажил саблю и защищался, когда на него напали, и звал на помощь Станислава (это было имя моего кучера). Но когда тот отвечал, что он в плену и связан, Эразм сказал: «И я не хочу быть свободным или жить, когда вы в плену» — и таким образом сдался, когда они находились всего в двух днях пути от Азова. По их возвращении я просил князя, чтобы мне отдали моих. Он отвечал, что никто не может отдать назад человека, который перешел к московитам для принятия истинной веры (они утверждают, как было сказано, что только одни они держат правую веру).Однако кучера моего он вскоре отдал мне назад. Но когда он отказался возвратить Эразма, то я сказал эконому — который нам был дан и которого они называют приставом, — что люди будут худо думать и говорить о князе, если он будет отнимать у послов их слуг. Чтобы не могли обвинять ни меня, ни князя, я просил у него позволения призвать Эразма и в присутствии его советников узнать от него самого об его желании. Когда это было сделано с согласия князя, я спрашивал у Эразма, хочет ли он остаться у князя для принятия религии, и на его утвердительный ответ сказал ему: «Хорошо постелешь, хорошо будешь лежать». Потом один литовец, бывший в свите графа Нугароля, отговаривал его от принятого им намерения и получил в ответ, что он боится моей строгости. Тогда литовец сказал ему, не хочет ли он воротиться, если граф примет его в свою свиту, — и он согласился. Когда это дело было доведено до сведения графа, он спрашивал у меня, соглашусь ли я? — на что я отвечал, что с моей стороны не будет препятствий. Ибо я и сам желал устроить так, чтобы родственники Эразма не истолковали этого дела иначе, нежели как оно случилось»

⟨…⟩

«Зазорно и постыдно для молодого человека самому сватать девушку: дело отца предложить молодому человеку, чтобы он женился на его дочери. При этом у них в обычае говорить такие слова: «Так как у меня есть дочь, то я желал бы, чтобы ты был мне зятем». На это молодой человек говорит: «Если ты меня просишь в зятья и тебе так угодно, то я пойду к моим родителям и доложу им об этом». Потом, если родители и родственники будут согласны, то они сходятся вместе и толкуют о том, что отец даст дочери в приданое. Потом, порешив о приданом, назначают день свадьбы. Тем временем жениха не пускают в жилище невесты, и если он станет просить, чтобы по крайней мере ему можно было увидать ее, то родители обыкновенно отвечают: «Узнай, какова она, от других, которые ее знают». Доступ дается ему не прежде, как уже свадебный договор скреплен страхом огромного штрафа, так что жених не может отказаться без большой пени, если бы и хотел. В приданое большею частью даются лошади, одежды, копья, скот, рабы и тому подобное. Приглашенные на свадьбу редко дарят деньги, но посылают невесте подарки, которые жених тщательно замечает и откладывает. После свадьбы жених вынимает их по порядку и снова осматривает; те из них, которые ему нравятся и кажутся годными к употреблению, он посылает на рынок и приказывает ценовщикам оценить их поодиночке, а все остальные отсылает каждому особенно с благодарностью. За те, которые он удержал, в продолжение года он отплачивает деньгами по оценке или какою-нибудь другою вещью равного достоинства. Если же кто-нибудь ценит свой подарок выше, тогда жених немедленно прибегает к присяжным ценовщикам и принуждает хозяина вещи принять их оценку. Так же, если жених не отблагодарил кого в течение года или не возвратил подарка, то он обязан удовлетворить того вдвойне. Наконец, если он не позаботился дать чей-нибудь подарок для оценки присяжным, то принужден сделать вознаграждение по воле и присуждению того, кто дал этот подарок. Этот самый обычай соблюдает народ при подарках всякого рода»

распечатать Обсудить статью