• 24 Января 2017
  • 13004
  • Артем Ефимов

«С чего мы взяли? Три века попыток понять Россию умом». Часть II

Diletant.media публикует очередной фрагмент книги Артема Ефимова «С чего мы взяли? Три века попыток понять Россию умом», вышедшей в издательстве Individuum. Это книга о людях, которые писали историю. О людях, у которых бывали личные мнения, личные интересы, политические, коммерческие и прочие соображения. Бывали и невольные ошибки, добросовестные заблуждения, намеренные умолчания или даже искажения.

Еще один фрагмент книги доступен по ссылке. Приобрести издание можно во всех главных книжных магазинах Москвы и Питера, а также в Ozon.ru.

Читать

Воцарение Елизаветы Петровны в 1741 году считалось в России «патриотическим реваншем». Анна Иоанновна не доверяла русской знати, которая при восшествии на престол норовила всучить ей «Кондиции», и ее правление запомнилось бироновщиной — всевластием надменного фаворита-немца. Своим наследником Анна назначила младенца Ивана VI, фактически чистого немца, а регентом при нем — все того же Бирона. Вскоре другой немец, фельдмаршал Буркхард Кристоф Миних, устроил переворот, сверг Бирона и сделал новой регентшей мать императора Анну Леопольдовну, опять-таки немку. Многие царедворцы не говорили по-русски и презирали русских как варваров. Приход к власти Елизаветы, дочери обожаемого русским дворянством Петра I, должен был стать началом национального возрождения.

Назначение юного Кирилла Разумовского президентом Академии наук было символом того, что «патриотический реванш» состоялся и в науке. Его важнейшим деятелем стал Михаил Ломоносов, 35-летний профессор химии, талантливый стихотворец и отчаянный бузотер. Знаменитая ломоносовская «Ода на день восшествия на престол Елизаветы Петровны» — поэтический манифест «реванша»:

О вы, которых ожидает Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет от стран чужих,

— это воззвание к будущим русским академикам, которые должны заменить наемных иностранцев, ибо

…может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.


Проекты и докладные записки Ломоносова по академическим делам так и пестрели жалобами на «засилье немцев» и на «недоброхотство ученых иноземцев к русскому юношеству».

…На торжественном собрании по случаю 25-летия Академии, намеченном на 6 сентября 1749 года, должны были быть произнесены две речи: Ломоносов — «Слово похвальное императрице Елизавете Петровне», Миллер — «О происхождении народа и имени русского».

Миллер не был экспертом по заданной теме. Безусловным авторитетом по этому вопросу для него был покойный Готлиб Байер, и при подготовке к самой важной в своей жизни публичной лекции историограф опирался на его полузабытые статьи десятилетней давности.

Итак, что же Байер и вслед за ним Миллер имели сообщить о происхождении народа и имени русского?

Вся русская историческая традиция неизменно отталкивалась от сказания «Повести временных лет» о призвании варягов, помещенного под 862 годом: «Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву». И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманы и англы, а еще иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси, чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля».

Этот коротенький отрывок в традиционной интерпретации, разделяемой Байером и Миллером, отчетливо связывает варягов-русь со скандинавскими народами: шведами, готландцами, англами и норманнами (выходцами из Скандинавии, населившими соответственно Британию и нынешнюю северную Францию). Имена князей звучат по-скандинавски. Ближайшие преемники Рюрика тоже носят скандинавские имена: Олег (Хельги) и Игорь (Ингвар). Кроме того, у сподвижников Рюрика, ушедших от него в Киев, — Аскольда и Дира — имена опять-таки скандинавские. Под 912 годом в «Повести временных лет» перечислены русские послы в Константинополь: Карл, Инегельд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руальд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид, — вновь сплошь скандинавы.

Дальнейшие подтверждения скандинавского происхождения руси Байер обнаружил в трактате Константина Багрянородного «Об управлении империей". Константин был византийским императором с 913 по 959 год, то есть современником Вещего Олега (по «Повести временных лет», правил в 879−912 годах), Игоря (912−945) и княгини Ольги (945−969). «Об управлении империей" было наставлением Константина сыну и наследнику Роману II и содержало, среди прочего, необходимые византийскому правителю сведения о соседних народах, в том числе о славянах и руси.

Константин четко отделяет славян от их соседей, которых он называет росами. Описывая пороги на Днепре, он приводит (само собой, в греческой транскрипции) их славянские и росские названия, причем в росских различимы скандинавские корни: славянский Островной порог соответствует росскому Улворси (вероятно, HolmfoRs — то же название по-древнескандинавски), славянский Вольный (здесь в значении «волнистый") — росскому Варуфоросу (Barufors — по-древнескандинавски «порог с волнами»), славянский Виручий (то есть «кипучий") — росскому Леанди (Leandi — по-древнескандинавски «Смеющийся») и т. д. Славян Константин называет данниками росов, а росские города и крепости вдоль речного пути из Балтийского моря в Черное («Из варяг в греки») описывает как колонии или торговые фактории, иноплеменные по отношению к местному населению.

То же этническое различение славян и руси/русов/росов и характеристика первых как данников последних явственны в сообщениях западноевропейских источников (в частности, «Бертинских анналов» под 839 годом), других византийских, арабских и персидских авторов IX—X вв.еков.

Сами слова «русь», «русы», «росы» Байер и Миллер связывали с финским названием шведов Ruotsi (оно сохранилось и по сей день). Среди перечисленных в «Повести временных лет» племен, призвавших варяжских князей, есть не только славяне (словене ильменские и кривичи), но и финно-угры (чудь и весь). Финно-угорские народы были древнейшими соседями славян на Русской равнине, финно-угорские названия здесь широко распространены, так что версия, что слово «русь» было в древнейшие времена заимствовано от финноугров для обозначения пришельцев из нынешней Швеции, и поныне остается одной из основных. Она, в частности, канонизирована авторитетным «Этимологическим словарем русского языка» Макса Фасмера; ее же придерживается крупнейший современный специалист по древнерусскому языку академик Андрей Зализняк.

Таким образом, констатировал Миллер, древнерусская государственность возникла в результате иноплеменного завоевания. Это вполне характерно для Европы: Франция возникла в результате завоевания римской Галлии германским племенем франков; Англия — в результате завоевания англосаксонской части Британии норманнами; Испания и Португалия — в результате отвоевания христианами у арабов земель на Пиренейском полуострове; Пруссия — в результате завоевания немцами славянских и балтских земель на южном и восточном побережье Балтийского моря.

Свою научную работу, содержащую эти выкладки, Миллер весной 1749 году представил в Академию наук. Именно на этой работе должен был основываться его доклад, намеченный на сентябрь. Ломоносов, которому тоже предстояло выступать на собрании, обрушился на историографа с такой ожесточенной критикой, что Академия собрание отложила и назначила целую комиссию для проверки работы Миллера.

Возражений у Ломоносова было великое множество. Прежде всего, он не признает различия между славянами и русами/росами. Тех и других он отождествляет с роксоланами — древним народом, жившим между Днепром и Доном. При этом Ломоносов ссылается на античных авторов — Страбона, Тацита, Элия Спартиана — а молчание о роксоланах в источниках после IV века объясняет тем, что «были веки варварские и писательми было весьма скудно». Русские названия днепровских порогов у Константина Багрянородного он возводит к славянским корням (Улворси — «Олеборзый" (?), Леанди — «Лентяй" и т. д.). Рюрик и его братья, согласно Ломоносову, были славянами родом с восточного побережья Балтики (тут он отождествляет русов, прусов и борусов).

Комиссия во главе с Ломоносовым, назначенная решить судьбу Миллеровой работы, постановила, что ее «отнюдь поправить неможно так, чтобы льзя было ее публиковать в собрании академическом».

Научные соображения при принятии этого решения не были определяющими. Произвольное обращение Ломоносова с источниками и с лингвистикой в противоположность по-немецки педантичным построениям Байера и Миллера видно невооруженным глазом. Дело было в том, что в идее «импортного» происхождения русской государственности Ломоносов усмотрел оскорбление России. В своей рецензии он, собственно, прямо говорит: «Отдаю на рассуждение знающим политику, не предосудительно ли славе российского народа будет, ежели его происхождение и имя положить толь поздно, а откинуть старинное, в чем другие народы себе чести и славы ищут. При том также искуснейшим на рассуждение отдаю, что ежели положить, что Рурик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода, то не будут ли из того выводить какого опасного следствия».

Надо сказать, что эти самые «опасные следствия» из скандинавского происхождения Рюрика уже выводили: в XVII веке шведские короли на этом основании заявляли о своих правах на русский престол. После Северной войны всерьез эти претензии никто, конечно, уже не рассматривал, но вопрос оставался болезненным.

Ломоносов продолжал: «В публичном действии не должно быть ничего такого, что бы российским слушателям было противно и могло бы в них произвести на Академию роптание и ненависть. Но я рассуждаю, что они, слыша в сей диссертации толь новое свое происхождение, на догадках основанное, проименование свое от чухонцев, презрение древних своих историй и частые россиян от шведов разорения, победы, порабощения и опустошения, о которых они прежде не слыхали, конечно, не токмо на господина Миллера, но и на всю Академию и на ее командиров по справедливости вознегодуют». И наконец: «Все ученые тому дивиться станут, что древность, которую приписывают российскому народу и имени все почти внешние писатели, опровергает такой человек, который живет в России и от ней великие благодеяния имеет».

То есть неблагодарный немец норовит лишить Россию древности, славы и самостоятельного исторического значения!

Научная полемика XVIII века зачастую походила на площадную брань. Ломоносов, высмеивая этимологические изыскания Байера, брался его собственную фамилию возвести к русскому бурлаку. Дойдя до опровержения Байером легенды о проповеди христианства Андреем Первозванным на берегах Днепра, Ломоносов ехидно замечает, что автору следовало бы «поднести к носу такой химический проницательный состав, от чего бы он мог очунуться».

При дальнейшем разборе «дела Миллера» того обвиняли помимо попытки фальсификации истории в ущерб интересам Российской империи еще и во «многих предерзостях» (в пылу спора Миллер, и правда, бывал остер на язык), а также в растрате казенных средств на десятилетние скитания по Сибири и собирательство там «канцелярских дел».

«Патриотический реванш» состоялся: по итогам работы ломоносовской комиссии Миллера уволили со всех академических должностей, понизили до адъюнкта, урезали жалованье с тысячи до 360 рублей. Последнего средства, которое было в таких ситуациях у наемных ученых, он был лишен: он уже был российским подданным и не мог уехать.


распечатать Обсудить статью