• 16 Октября 2016
  • 11726
  • Егор Неверов

Трагедия мадам Капет

Как провела свои последние дни последняя королева Франции? Свидетельства современников, дневниковые записи королевы и тех, кто оставался рядом с «вдовой Капет», а так же выдержки из протоколов допросов.

Читать

3 июля 1793, Тюильри

Я проснулась от гулких шагов и стука в дверь. Вошли двое гвардейцев с сине-бело-красными кокардами и мушкетами, а за ними вошел другой человек в синем фраке с длинными острыми фалдами и черными панталонами. Он сказал, что пришёл за моими детьми, по постановлению Конвента. Гвардейцы непоколебимо смотрели на горе матери, на плачущего Луи-Шарля; он до последнего цеплялся за мои рукава, за подол моего платья, а они как щенка тащили его за руки. Я умоляла убить себя, только не забирать сына, я не могла выпустить его из объятий до тех пор, пока гвардейцы не пригрозили пристрелить его, как ублюдка. Мадам Елизавета и Мадам Руаяль одели его, он со слезами расцеловал всех и, не переставая плакать, пошёл за комиссарами. Я умоляла дать мне разрешение видеться с ним; они сказали, что передадут мою просьбу в Конвент, но видимо забыли. Сына я больше никогда не видела…

1033311-i_063.jpg

20 июля 1793, Тюильри

После разлуки с сыном я превратилась в тень. Хожу в одном черном платье. Хорошо, что у меня не отняли мадам Руаяль и мадам Елизавету. Они часто пытаются развеселить меня, но это у них плохо выходит. Держать достоинство все труднее, когда люди только и делают что втаптывают тебя в грязь. Я привыкла к памфлетам, к карикатурам ещё очень давно, правда, я даже не обращала на них внимания…

1033311-i_054.jpg
Побег королевской семьи заграницу, карикатура

Каждый ненавидит меня так, будто я у всех забрала последний краешек хлеба и собственноручно убила их сыновей. Но теперь я понимаю всю их ненависть. У меня отняли все: сына, мужа, связь с семьей. Я отдала все, что было моим сердцем. О короне я уже забыла давно и не хочу вспоминать. Королю корона давит на голову, а королеве — на сердце…

1 августа 1793 года, Тюильри

Сегодня поздно ночью нас разбудили комиссары Коммуны и опять устроили обыск, перевернули все, вплоть до матрасов на кроватях, заставляя нас, легко одетых женщин и ребенка, стоять рядом и дрожать от холода. Сторожа как всегда «забывали» отворять тяжелые ставни, оставляя нас в полной темноте без свечей; когда же за оградой собиралась толпа оборванцев и городских нищих, выкрикивая угрозы и оскарбления в мой адрес и в адрес моих детей, ставни распахивали настеж. У Елизаветы отняли шляпу брата, которую он оставил ей на память, отчего она горько плакала всю ночь.

От доброжелателей я слышала, что Робеспьер давно добивается суда надо мной. Он хочет перевести меня ото всех подальше, в Консьержери. «Смерть мадам Капет и ее отродья должна во всех сердцах пробудить священную ненависть к королевской власти».

3 августа 1793, Консьержери

Сегодня ночью нас разбудили сильным стуком в дверь. Комиссары, на этот раз санкюлоты, зачитали нам решение Конвента — меня переводят в Консьержери, известную как «прихожая гильотины». Я быстро собрала свои небольшие пожитки. Одеваться мне пришлось под бдительным оком сторожей и комиссаров. Меня обыскали, забрали все мелкие вещицы. Я упросила их оставить мне носовой платок, флакон с нюхательной солью и медальон с портретом моего дорогого Шарля. В слезах, я попрощалась с дочерью, велев ей слушаться тетку как вторую мать. Обняв Елизавету, я поручила ей заботу о детях. Потом, не выдержав слез Марии-Терезии, я резко повернулась и быстро зашагала к двери.

К утру мы прибыли в мою новую темницу. Консьержери разительно отличается от Тампля: он наводнён самым разным людом, оттуда уводят на допросы и увозят на площадь Республики очередных жертв гильотины, по коридорам снуют писцы и канцеляристы, постоянно бродят глазеющие посетители. Мое новое убежище — это две небольшие комнаты, одна сломанная кровать. Во второй комнате пометили двух караульных, которые постоянно следят за мной. Скоро обещали увести на допрос…

3 сентября 1793, Консьержери

Сегодня меня в очередной раз повели на допрос. В четыре часа по полудни пришли представители Комитета общественного спасения в санкюлотах, коротки жилетах, длинных куртках — карманьолах. На шее был повязан платок, а на голове — красный фригийский колпак.

На допросе меня расспрашивали о «деле гвоздики». Я как обычно все отрицала. Но тут пошел очень странный разговор — представитель неожиданно спросил меня, в курсе ли я последних политических событий.

***

- Вам известно, что в Тампле я была отрезана от мира, равно как и здесь.

- Неужели у вас не сохранилось тайных связей на воле?

- Нет, ибо для этого нужно обладать властью.

- Вас интересуют победа наших врагов?

- Меня интересуют победы, одержанные народом, к которому принадлежит мой сын; для матери дети важнее любых иных родственников.

- А какова же тогда национальность вашего сына?

- Он француз. У вас есть сомнения?

- Так как ваш сын стал простым гражданином, следовательно вы отказались от всех привелегий, дарованных суетным королевским титулом?

- Мы думаем только о благе Франции.

- Значит вас устраивает, что нет больше ни короля, ни королевской власти?

- Лишь бы Франция была счастлива, больше нам ничего не нужно.

- Значит, вы хотите, что бы народ избавился от угнетателей и всех членов вашей семьи, что творят произвол?

- Я отвечаю только за себя и за сына, за остальных я ручаться не стану.

- Значит, вы не разделяли убеждений вашего мужа.

- Я всегда исполняла свой долг.

- Однако вы не можете скрыть, что при дворе были люди, интересы которых противоречили интересам народа?

- Я всегда лишь исполняла свои обязанности. И в то время и сейчас.

14 сентября 1793 года, Консьержери

Сегодня перед моим окном прошло шествие. Они несли ее голову. Эти безжалостные кровопийцы. Они отрубили ей голову. Де Ламбаль, ее глаза, холодные от прикосновенья смерти и такие тоскливые смотрели на меня с головы, окровавленной, наколотой на пику. Они с полчаса стояли с ней и тыкали пику мне в холодные железные решетки окон. «Вдова Капет» — теперь у них новый клич. Ах бедная Ламбаль, она была мне верным другом и до последнего была со мной всем сердцем и душой…

Без названия.jpg

Говорят это была идея Эбера, якобы в отместку за мою попытку побега. Мне уже некуда бежать…

15 октября 1793 года, Консьержери

Они обвинили меня в том, что только смогли вспомнить: в шпионаже, в предательстве, в инцесте с собственным сыном. Кровожадные псы. Им нужна моя кровь — они получат кровь несчастной вдовы…

Аксель передал сегодня мне записку, просит бежать. Но бежать некуда. Говорит, что может похитить меня…

acc520056be4.jpg

Я благодарна судьбе. Благодарная за это испытание. Только теперь, за пару мгновений до смерти я вижу все, я узнала смысл жизни. Теперь мне остаётся только молиться, молиться за детей. Они ни в чем не повинны, их сердца чисты, а помыслы ясны. Жаль, что даже на суде я не увидела моих дорогих Шарля и Марию. Теперь только молиться, молиться…

***

Так иди же ты к черту, злодейка

По делам тебе смерть и позор.

Искупить своей кровью сумей-ка

Королевский кровавый террор.

Ты, наветы используя ловко,

Правосудье вводила в обман.

Но в геенне смердящей тиран!

Так ступай-ка же вслед мужу, чертовка!

Врагу отметим,

Равенству верны

И смерть сулим

Душителям страны!


16 октября 1793 года, площадь Республики


1033488-i_019.jpg

Одно из последних прижизненных изображений Марии-Антуанетты, сделанное непосредственно перед казнью

«Сударь, простите, я не нарочно…», — последние слова последней королевы.

«Да здравствует Республика!», — послышался рев толпы.


распечатать Обсудить статью