«Я в совершенной нищете. Картофель у нас на вес золота»

08 Ноября 2017 // 12:59

«Я испытываю в первый раз за все свое земное существование (и еще до сих пор с великим удивлением), как же это так случилось, что стали чем-то сказочным для нас чай, кофе, варенье, настоящий сахар, белый хлеб, сыр, масло коровье, масло прованское, яйца, мясо, рыба, – даже рыба, хотя перед нами целое Средиземное море, что мы (и мы сами и наши знакомые) со смехом и стыдом рассказываем друг другу, что вот нынче нам снилась во сне ветчина, а вчера колбаса!», – писал Иван Бунин Сергею Циону из Франции в 1941 году. Всю войну он провел в Грассе, на вилле «Жаннет». Денег катастрофически не хватало, новые книги не издавались. «Был знаменит на весь мир – теперь никому в мире не нужен», – отмечал писатель. Несмотря на трудности, в Грассе Бунин много работал и написал многие рассказы из сборника «Темные аллеи». 

25 ноября 1941 г. Грасс

Villa Jeannette

Grasse, A M.

Дорогой Сергей Анатольевич, получил за последнее время три Ваших письма — от 24 янв<аря>, 30 янв<аря> и 5 февр<аля>. Простите, что отвечаю не сразу — трудно было (и есть) взяться за перо: во-первых, без топки в доме так дьявольски холодно (особенно последний месяц, когда у нас даже при солнце не тает снег, очень нередкий гость в нынешнем году), что весь день сидишь в меховых (еще из России привезенных) перчатках, а у меня и без того стала леденеть, мертветь и кипеть мурашками правая рука (от задержки кровообращения, по причине такой гнусной и нищей пищи, которой даже и сам св. Антоний не знал), во-вторых, от этой же пищи, начинаю терять всякую волю и решимость сесть за письменный стол, — все больше лежу, как лежат теперь у нас очень, очень многие — и слабею зрением, — в России эта голодная болезнь называется «куриной слепотой», а в-третьих — новая беда: уже совсем на нет сошла моя несчастная Вера Николаевна от жесточайшего малокровия да вдобавок еще тяжело заболела с месяц тому назад спазмами в желудке, и вот пошли врачи, всякие исследования, просвечивания — и мои новые горести, страхи, хлопоты… Что у нее, еще неизвестно, сейчас она в Ницце (куда и я поеду послезавтра), я отвез ее на новые врачебные испытания; вероятно, отравилась теми истинно страшными даже на вид ржавыми и закостеневшими в морской соли рыбками, что мы иногда покупаем как некоторое острое дополнение к гнилым «земляным грушам», коими мы почти исключительно питаемся за последнее время, иногда просто вареными в голой воде, иногда же поджаренными на какой-то сальной мерзости, называемой вежеталином, каковой вежеталин и эти «груши» добываются у нас теперь уже по записям, по карточкам и в бесконечном стоянии в очередях с пяти, с шести часов утра: Ривьера теперь — унылая пустыня, оживляемая только оазисами отелей, кафе и ресторанов для богатых людей, которые тайком и мясо, и макароны едят, и папиросы курят, платя за 20 штук «Caporal ordinaire» 60 и 70 франков, ибо законно выдается нам на 10 дней всего 40 штук этого черного горлодера, прежде продававшегося в табачных лавках за 2 франка пакет — в эти 20 штук, — вот еще одно тяжкое мучение для меня: не могу писать без куренья, всю жизнь писал с папиросой в руках, а вот теперь даже «Капораля» нет, ибо ведь это издевательство над курильщиком — 4 папиросы в сутки, равно как и над пьющими вино, а кто во Франции не пил вина буквально с колыбели? Получающими теперь один литр ординера на неделю (хотя еще имеющими возможность, если угодно, находить кое-где, иногда, как редкость, вино с ярлыком, например, бордо или бургонское, прежде продававшееся за 5 франков бутылка, а теперь 60, 80, 100). Повторяю: Вы вообще не можете себе представить нашу жизнь, да и я сам испытываю в первый раз за все свое земное существование (и еще до сих пор с великим удивлением), как же это так случилось, что стали чем-то сказочным для нас чай, кофе, варенье, настоящий сахар, белый хлеб, сыр, масло коровье, масло прованское, яйца, мясо, рыба, — даже рыба, хотя перед нами целое Средиземное море, что мы (и мы сами и наши знакомые) со смехом и стыдом рассказываем друг другу, что вот нынче нам снилась во сне ветчина, а вчера колбаса! Картофель (даже самый дурной) у нас теперь на вес золота; маслины, апельсины и лимоны — великая и очень дорогая редкость. Представьте же себе при всем этом, каково жить теперь у нас всякому больному человеку, а с язвой в желудке особенно. И что было бы, если бы у меня не было возможности добывать для В<еры> Н<иколаевны> великими правдами и неправдами то кусочек масла, то горсть рису, то пучок макарон, то пакетик бисквитов? А ведь возможность эта (так же, как возможность купить дров для кухни, заплатить часть налогов и квартирной платы и т. д.) явилась у меня благодаря Вам: ведь это Вы указали мне Викандера и говорили с ним, Вы хлопотали в Ноб<елевском> Комитете и в Шведск<ой> Академии… Никогда не забуду, дорогой Сергей Анатольевич, всего этого, как и всех Ваших хлопот в прошлом году, признателен Вам до глубины души. От Викандера я получил около 10 тысяч франков, от шведского консула в Марселе 3 тысячи (он известил меня, что для меня у него имеется 6 тысяч, но прислал пока 3, написав, что остальное будет высылать мне «по мере моих нужд», ставя меня таким образом в очень грустное и постыдное положение — сообщать ему о моих «нуждах»). Эти получки прямо спасли меня и прежде всего по отношению к В<ере> Н<иколаевне>, спасли во всяком случае до поры до времени: половина полученного уже ушла из моих рук, одно леченье чего стоит по нынешним временам! Но все же я, как говорится, «воспрянул духом». Страшно, что будет месяца через два, ну, да что ж о том думать!

То, что Вы пишете о Зурове и о художнике Толстом, для меня никак не подходит, как я могу через Зурова просить что-нибудь у какого-то Толстого! Не приходится говорить и о парижских издателях. С ними — и самыми лучшими — у меня были хорошие дела, они издали в свое время чуть не десять моих книг, но мало ли что было! Теперь мы имеем право посылать в Париж только одни открытки о своем здоровье или нездоровье, больше ровно ничего. Посылать книгу для перевода через Швейцарию тоже дело неподходящее, да и кому нужны сейчас во Франции какие-то русские рассказы, не говоря уже о том, что скоро у нас не будет бумаги даже для газет? Не до издания русских рассказов теперь и Америке, из которой вообще всякая помощь мне теперь кончена. Пишу в немецкую Швейцарию, прося знакомых поискать мне там издателя, — это единственная моя надежда, но очень слабая: и Швейцарии не до чтения теперь! Напишу и во французскую, Екатерине Дмитриевне, но она что-то давно, давно молчит, месяца два тому назад сообщила мне о своих тяжелых болезнях, а с тех пор вестей от нее нет (что меня очень беспокоит), это во-первых, а во-вторых, и Женеве я сейчас нужен, как собаке пятая нога. Что до г-жи Загер, то писать ей не буду, не могу — уж слишком тяжко и стыдно обивать еще один порог, да она, верно, уже слышала, что мне помогли, и может даже возмутиться: вот, мол, бесстыжий и ненасытный человек, получил уже целую «уйму» денег и опять лезет!

Обнимаю Вас сердечно.

Преданный вам Ив. Бунин

P. S. Все-таки я никак не могу понять, почему ни наследник моего прежнего шведского издателя, ни какой-либо другой издатель не находит никакого интереса издать какую-нибудь мою новую книгу, — ведь все-таки я шведский «лауреат» и пишу довольно занятно, — например, мою книгу о Толстом, с большим успехом изданную три года тому назад в Париже и по-русски, и по-французски («La Délivrance de Tolstoï", Édit Nouvelle Revue Franèaise), или мои новые рассказы (часть которых Вы знаете и которые ничуть не менее «приличны» для шведской публики, чем все мои прежние, изданные в Швеции, и легко могут быть «смягчены» мною). Вот уже два доктора сказали мне, что и В<ера> Н<иколаевна>, все равно, что бы у нее ни обнаружилось, — и я с моей мертвеющей рукой и все усиливающейся «куриной слепотою» должны бы были поехать на поправление в Савойю или в Овернь хоть на месяц, во Франции еще есть места, где еще всего вволю — и масла, и сыров, и баранины, и молока… И мы бы непременно поехали, если бы нашелся такой издатель. На всякий случай посылаю Вам книгу о Толстом, дайте ее, пожалуйста, какому-нибудь издателю, просмотрите и, если найдете хоть сколько-нибудь полезным, дайте на всякий случай. Если угодно, можно и сократить ее немного. В ней, помимо всего прочего, много просто новых сведений о Толстом, много черт его, еще никому не известных. Кое-что — 2−3 главы, думаю — можно напечатать и в журналах.

Печать Сохранить в PDF

РЕКЛАМА

Комментарии

Чтобы добавить комментарий, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться на сайте