• 24 Апреля 2017
  • 6917

«Варшавские дневники» Владислава Шпильмана (18+)

Сегодня Израиль вспоминает жертв Холокоста. Дата приурочена к годовщине восстания в Варшавском гетто в апреле 1943 года. Гетто было создано нацистами в период оккупации Польши. За время существования его население уменьшилось с 450 тысяч до 37 тысяч человек. В ходе восстания в 1943-м были убиты 12 тысяч человек; оставшихся в живых отправили в лагерь смерти.  

В 1939-м польский пианист Владислав Шпильман оказался с семьей в Варшавском гетто. В феврале 1943-го он сбежал и прятался по квартирам знакомых. В ноябре Шпильмана нашел немецкий офицер и тайком носил ему еду вплоть до отступления немцев. О жизни в Варшавском гетто пианист рассказал в своем дневнике:

Какая-то женщина рассказывала моему собеседнику, как несколько гестаповцев вошли в еврейский родильный дом, забрали оттуда новорожденных, сунули в сумку и вышли, а на улице бросили их на подводу с трупами. Плач маленьких детей и душераздирающие крики матерей не произвели на мерзавцев никакого впечатления. В это трудно поверить, но это правда. Двое таких ехали вчера со мной в трамвае, в руках у них были нагайки — эти скоты только что вышли из гетто. Больше всего на свете мне хотелось столкнуть их под трамвай. Какие же мы трусы, если молчим, когда такое творится. Вот почему кара за это падет и на нас, и на наших невинных детей, потому что, допуская такие преступления, мы становимся их соучастниками.

После 21 августа 1942 года

Старший в группе фехтовальщиков, принимавших участие в соревнованиях, рассказал о зверствах отряда специального назначения в небольшом районном центре — городке Сельце. Он был так возмущен и зол, что забыл, что мы не одни, — среди прочих при разговоре присутствовал высокий чин гестапо. Евреев выдворили из гетто и повели через весь город — детей, женщин и мужчин. Часть из них застрелили прямо на улице, на глазах у всех жителей — поляков и немцев. Раненных женщин оставляли извиваться в лужах крови, на жаре. Тех детей, кто пытался спрятаться, выбрасывали из окон. Тысячи людей согнали на площадь возле железнодорожного вокзала, где будто бы их уже ждали поезда. Людей оставили там на три дня — на солнцепеке, без еды и питья. Каждого, кто пробовал встать, тут же расстреливали — всё на глазах местных жителей. Потом их вывезли неизвестно куда, в вагонах для скота, по двести человек в каждом, несмотря на то что в таком вагоне помещается от силы сорок два человека. Что с ними стало? Никто не знает. Но все тайное становится явным. Иногда кому-то удается бежать, и тогда преступления выходят наружу. Городок называется Треблинка, на востоке генерал-губернаторства. Там вагоны разгружают, многие люди уже мертвы, площадь, где это происходит, окружена стеной.

Что с ними стало? Никто не знает. Но все тайное становится явным. Иногда кому-то удается бежать, и тогда преступления выходят наружу. Городок называется Треблинка, на востоке генерал-губернаторства. Там вагоны разгружают, многие люди уже мертвы, площадь, где это происходит, окружена стеной. Умерших укладывают штабелями рядом с рельсами, здоровых мужчин из вновь прибывших заставляют убирать эти горы трупов, копать ров и засыпать землей. После этого их расстреливают. Приезжает новый транспорт и убирает останки своих предшественников. Тысячи женщин и детей заставляют раздеваться, гонят в передвижную установку и там умерщвляют газом. Установка подъезжает ко рву, и там, при помощи механизма, поднимающего боковую стену и наклоняющего дно, тела сбрасываются вниз. Это делается уже давно. Несчастных свозят сюда изо всех областей Польши, часть убивают на месте, поскольку возможности транспортировки ограничены. Ужасная вонь разносится по всей округе.

Моему собеседнику рассказал об этом еврей, которому удалось с семерыми товарищами оттуда бежать. Теперь он прячется в Варшаве. Кажется, таких людей здесь довольно много. Этот человек показал банкнот в двадцать злотых, который вытащил у какого-то покойника из кармана. Он свернул деньги так, чтобы трупный запах не выветривался и напоминал ему о том, что он должен отомстить за своих братьев.

Воскресенье, 14 февраля 1943 года

Первый день 1943 года — того года, который должен был, по предсказанию Рузвельта, принести немцам поражение. И правда — удача отвернулась от них на всех фронтах. Если бы где-нибудь линия фронта проходила поближе! Пришло известие о поражении немцев под Сталинградом. Оно было настолько ощутимо, что его нельзя было скрыть или игнорировать, заявляя в печати, что «это событие не имеет никакого значения для победоносного хода войны». На этот раз пришлось признаваться; немцы объявили трехдневный траур, для нас это были первые за много месяцев радостные дни. Оптимисты потирали руки, уверенные, что войне скоро конец. Пессимисты придерживались другой точки зрения: война продлится еще долго, но теперь, по крайней мере, нет ни малейшего сомнения в ее исходе.

Хорошие политические новости приходили все чаще, и вместе с этим возрастала активность подпольных организаций в гетто. Мы тоже не стояли в стороне. Майорек ежедневно доставлял из города мешки с картофелем для нашей бригады, пряча в них боеприпасы. Потом мы делили их между собой, прятали в штанах и так проносили н гетто. Это было опасно: любая случайность — и все могло закончиться для нас трагически.

Майорек, как всегда, приволок мешки ко мне на склад. Я должен был их опорожнить, патроны спрятать и вечером раздать товарищам. Но едва он успел поставить свою ношуy на землю и исчезнуть, как вдруг отворилась дверь и на пороге появился унтер-штурмфюрер Янг. Он огляделся, увидел мешки и сразу направился к ним. Ноги у меня подкосились. Если проверит, что внутри, мы пропали. Я первый получу пулю в лоб. Янг остановился около мешков и попробовал какой-то из них развязать. Веревка запуталась, и узел не поддавался. Эсэсовец нетерпеливо ругнулся и оглянулся на меня.

— Развязать! — буркнул он.

Я подошел ближе, стараясь сдержать нервную дрожь. Намеренно медленно, стараясь казаться спокойным, я взялся за узел. Немец стоял надо мной подбоченясь.

— Что внутри?

— Картошка. Ведь нам разрешают ежедневно приносить ее в гетто.

Мешок был уже открыт. Последовал приказ:

— Показать!

Я сунул руку внутрь. Это был не картофель. Как раз в тот день часть картофеля Майорек заменил крупой и фасолью. Они были сверху, картошка внизу, под ними.

Я показал горсть продолговатых, желтоватого цвета зерен.

— Картошка? — Янг иронически засмеялся и приказал показать, что там глубже.

На этот раз я вытащил горсть крупы. Каждую секунду я мог ожидать побоев за попытку обмануть немца.

На этот раз я вытащил горсть крупы. Каждую секунду я мог ожидать побоев за попытку обмануть немца. Я даже хотел этого. Тогда внимание эсэсовца будет отвлечено от того, что было глубже в мешках. Но он меня даже не ударил. Повернулся на каблуках и вышел. И тут же вновь ворвался в помещение, желая, видимо, поймать меня с поличным. Я стоял посреди склада со сбившимся от волнения дыханием. Мне нужно было сначала прийти в себя.

Только когда удаляющиеся шаги Янга по коридору совсем стихли, я поспешно высыпал все из мешков и спрятал боеприпасы под кучей извести, сваленной в углу склада. В тот же вечер, возвращаясь в гетто, мы, как всегда, перебросили через стену очередной мешок с патронами и гранатами. И на этот раз нам все сошло с рук.

***

14 января, в пятницу, немцы, разозленные неудачами на фронтах и нескрываемой радостью по этому поводу польского населения, устроили новые облавы — на этот раз по всей территории Варшавы. Облавы должны были идти три дня подряд. Ежедневно по пути на работу и обратно мы видели, как на улицах ловят или останавливают людей. В сторону тюрем беспрерывно шли «воронки» — полицейские грузовики, набитые задержанными. Из тюрем машины возвращались уже пустыми и готовыми принять новые партии будущих узников концентрационных лагерей.

Какая-то группа «арийцев» пыталась спрятаться в гетто. Это был еще один парадокс оккупации: повязка со звездой, самая опасная мета, стала вдруг на какое-то время спасительным защитным знаком, поскольку евреев в тот момент не забирали.

Однако через два дня пришел и наш черед. Явившись в понедельник на работу, я застал там лишь немногих своих товарищей, которых, очевидно, некем было заменить. И меня, как кладовщика, включили в их число. Под надзором двух жандармов мы двинулись к воротам гетто. Обычно их охраняла только еврейская полиция, но на этот раз здесь находился целый отдел жандармерии, который тщательно проверял документы всех, кто выходил с территории гетто на работу. По тротуару неуверенно шел мальчик лет десяти. Он был бледен и так напуган, что забыл снять шапку перед идущим ему навстречу жандармом. Немец задержал мальчика и, не говоря ни слова, вынул револьвер, приставил ему к виску и выстрелил. Ребенок осел на землю, его руки забились в конвульсиях, он выгнулся и умер. Жандарм спокойно убрал револьвер в кобуру и продолжил свой путь. Я всмотрелся в него: ни жестокости на лице, ни следов злобы. То был нормальный, спокойный человек, который только что исполнил одну из своих многочисленных ежедневных обязанностей — не самую важную — и сразу забыл об этом, занятый другими делами, куда более серьезными.

Мы уже стояли с «арийской» стороны, когда до нас донеслись звуки выстрелов. Это оставшиеся в гетто евреи, увидев, что их окружают, сбились в группы и первые ответили выстрелами на немецкий террор.

Поглощенные мыслью о том, что сейчас будет в гетто, мы отправились на работу, чувствуя себя совершенно разбитыми. Вне всяких сомнений, начался новый этап ликвидации гетто. Рядом со мной шел младший Пружанский, тревожась, удастся ли его родителям, которые остались дома, улучить момент и где-то спрятаться, чтобы избежать депортации. А у меня был другой, довольно специфический, повод для огорчения: я оставил в комнате на столе авторучку и часы — все свое богатство. Я рассчитывал продать эти предметы, и если бы мне удалось бежать, то на вырученные деньги я сумел бы протянуть несколько дней — до тех пор, пока друзья помогут как-то устроиться.

В тот вечер мы в гетто не вернулись. Какое-то время нас оставляли ночевать на Нарбута. И только позже узнали, что в это время делалось в гетто: люди как могли сопротивлялись отправке на смерть. Прятались в приготовленных заранее тайниках, а женщины поливали лестничные клетки водой, которая превращалась в лед, и немцам было труднее подняться на этажи. В некоторых домах жители забаррикадировались и вступили в перестрелку с эсэсовцами, решив погибнуть с оружием в руках вместо того, чтобы дать задушить себя в газовой камере.

***

Почему Господь не предотвратил эту беспощадную войну с ее чудовищными жертвами?

Я имею в виду вселяющие ужас воздушные налеты, страх невинного гражданского населения, нечеловеческое обращение с узниками концентрационных лагерей, уничтожение сотен тысяч евреев.

Виноват ли Бог? Почему он не вмешивается? Почему попускает? Это вопросы, которые можно задавать, но на них нет ответа. Мы охотно ищем вину где угодно, но только не в себе. Бог дает свершиться злу, потому что люди сами его избирают, а потом страдают из-за своей греховности и зла. Мы ничего не сделали, чтобы помешать нацистам прийти к власти, предали свои идеалы, идеалы свободы личности, свободы вероисповедания и демократии.

Рабочие это поддерживали, церковь выжидала, горожане были слишком трусливы, так же как и высшие слои духовенства. Мы позволяли громить профсоюзы, преследовать религиозные меньшинства, ликвидировать свободу слова в печати и на радио. Позднее мы дали втянуть себя в войну. Нам нравилось, что у немцев нет парламента, или нас устраивал такой парламент, которому нечего сказать. Нельзя безнаказанно предавать идеалы, и теперь всем нам предстоит пожать то, что мы посеяли.

6 июля 1943 года