• 16 Ноября 2016
  • 24808

Дело товарища Берии

У каждого правителя – свои доверенные люди, которым он может поручить деликатные дела, не требующие вопросов. У Ивана Грозного был Малюта Скуратов; у Петра Великого – Петр Толстой, возведенный в графское достоинство за возвращение из Европы беглого царевича Алексея. А у Сталина был свой, особый человек, пользовавшийся безграничным доверием вождя, — глава НКВД Лаврентий Берия. Но после смерти своих патронов, такие люди становятся слишком опасными для власти. Как же избавились от человека, у которого, по слухам, имелся серьезный компромат чуть ли не на каждого генерала армии и члена партии? 

Во все времена Лаврентия Берию воспринимали не иначе, как лютого зверя, убийцу и исполнителя лютых замыслов диктатора. Обстоятельства его смерти до сих пор до конца не выяснены: существует много вариантов и трактовок тех или иных событий, связанных с его казнью.

Бытовало мнение, что у Лаврентия Павловича имелось досье с компроматом чуть ли не на каждого маршала и генерала, а на квартирах Жукова, Буденного и других высших военачальников была тайно установлена прослушка. Между руководителем НКВД и военачальниками не раз возникали конфликтные ситуации, разрешать которые порой приходилось самому Верховному Главнокомандующему.

После смерти Сталина, как известно, в борьбу за власть вступили три высших партийных чиновника — Георгий Максимилианович Маленков, председатель совета министров, Никита Сергеевич Хрущев, первый секретарь ЦК КПСС, и сам Лаврентий Павлович Берия. Все понимали, что установленный триумвират — явление временное. Первым в смертельную гонку решил вступить глава МВД.

Его план относительно прогрессивных реформ очень скоро начал завоевывать популярность в широких кругах: были прекращены «дела врачей», проведена первая волна реабилитации политзаключенных, объявлено о запрещении физических мер воздействия на допрашиваемых. Некоторые планы главы НКВД, такие как отмена паспортных ограничений, ликвидация партийного контроля над хозяйственной деятельностью, свертывание строительства в ГДР социализма и объединение Германии пугали и шокировали партийных руководителей.


«Мы видели, что Берия стал форсировать события, — пишет в своих «Воспоминаниях» Хрущев. — Я считал, что нужно срочно действовать, и сказал Маленкову, что надо поговорить с другими членами Президиума по этому поводу… С Булганиным я по этому вопросу говорил раньше и знал его мнение. Он стоял на верных позициях и правильно понимал опасность, которая грозила партии и всем нам со стороны Берии. Маленков тоже согласился: «Да, пора действовать».

Начались скурпулезные и сверхсекретные приготовления — шутить с таким могущественным человеком было крайне опасно. Сначала нужно было заручиться поддержкой членов партии, их «обработкой».


Но пока Хрущев вел тайные переговоры с членами Президиума ЦК, Берия, по версии сторонников Никиты Сергеевича, тоже не сидел сложа руки. Его заместители и по совместительству тайные информаторы Хрущева — Серов и протеже Маленкова Круглов — якобы сообщили первому секретарю, что Берия направил «органам» на местах директиву о переходе на режим боевой готовности (эта директива до сих пор не опубликована, что дает основания сомневаться в ее существовании). Они же проинформировали секретаря ЦК о некоем оперативном плане путча и назвали имена заговорщиков. По утверждениям информаторов, Берия, планировал при поддержке Маленкова расправиться с «верхушкой» довольно просто: арестовать членов Президиума ЦК после коллективного просмотра спектакля в Большом театре, использовав их личную охрану.


Хрущев успел выработать план — арестовать товарища Берию во время пленарного заседания ЦК. Но кому доверить такое деликатное дело? Этот момент до сих пор вызывает споры у историков: некоторые полагают, что выбор сразу же пал на маршала Жукова, который обладал авторитетом как в армии, так и в МВД, некоторые считают, что полководец вошел в «группу захвата» случайно.


26 июня 1953 года предполагалось обсудить на заседании Президиума ЦК КПСС дело бывшего министра госбезопасности Игнатьева. Однако, стало известно, что накануне он заболел и не может присутствовать на совещании. Заседание было посвящено критике Берии, о чём члены Президиума договорились заранее. По воспоминаниям Молотова, обсуждение шло два с половиной часа. Затем товарищ Маленков робко встал и выдвинул предложение о снятии товарища Берии со всех занимаемых постов. По условному сигналу председателя совмина в зал заседания вошли несколько вооруженных людей и раскритикованный Берия был арестован. По версии Хрущёва, Берию арестовал Жуков, по другой — генерал Москаленко и сопровождавшими его людьми, которых комендант Кремля пропустил, имея указание от Маленкова и Хрущёва. Жукову в этой версии отводится роль человека, которому было приказано обыскать бывшего главу МВД. Затем он был перевезён на московскую гарнизонную гауптвахту «Алешинские казармы». Операция сопровождалась армейским прикрытием: по тревоге были подняты и введены в Москву Кантемировская и Таманская дивизии. 27 июня Берия был перевезён в бункер штаба Московского военного округа.


По свидетельству очевидцев, едва опомнившись, Берия стал барабанить в дверь и в ультимативной форме потребовал у начальника караула немедленной встречи с Маленковым, в чем ему было отказано. Тогда он потребовал бумагу и карандаш. После телефонных консультаций с Кремлем Берии дали то, что он просил. Бывший глава МВД начал строчить письма Маленкову, Хрущеву, Булганину, всему Президиуму ЦК. В своих посланиях, Берия просил дать ему шанс оправдать ожидания, а Маленкова умолял позаботиться о его семье.


В день ареста Берии 26 июня был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О преступных антигосударственных действиях Берия» за подписями Ворошилова и секретаря Пегова. В указе констатировались преступные антигосударственные действия Л. П. Берия, направленные на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала. Этим указом Берия был лишён всех полномочий, званий и наград. Последним пунктом указа постановлялось сразу передать дело Берии на рассмотрение Верховного Суда СССР в обход следствию.

Стало ясно, что бывшему помощнику Сталина вспомнят все.

Из стенограммы допроса Берии. Вопросы задает Генеральный прокурор СССР.

«Вопрос. Признаете ли вы свое преступно-моральное разложение?
Ответ. Есть немного. В этом я виноват.
Вопрос. Вы признаете, что в своем преступном моральном разложении дошли до связи с женщинами, связанными с иностранными разведками?
Ответ. Может быть, я не знаю.
Вопрос. По вашему указанию Саркисов и Надария вели списки ваших любовниц. Вам предъявляется 9 списков, в которых значатся 62 женщины. Это списки ваших сожительниц?
Ответ. Здесь есть также мои сожительницы.
Вопрос. Вы сифилисом болели?
Ответ. Я болел сифилисом в период войны, кажется, в 1943 году, и прошел курс лечения».

7 июля 1953 года по результатам Пленума ЦК КПСС было принято вышеуказанное постановление. Информационное сообщение о пленуме было опубликовано в газетах 10 июля. Так Берия был признан преступником до какого-либо следствия и суда.

Портреты Берии отовсюду убрали, а подписчики Большой Советской Энциклопедии получили рекомендацию удалить из 2 тома страницы 22 и 23, на которых излагалась биография бывшего главы МВД.


Судили Берию и его сообщников в кабинете командующего войсками МВО. Председателем специального судебного присутствия был назначен маршал Иван Степанович Конев. Закрытое судебное заседание длилось с 16 по 21 декабря 1953 года. После вынесения смертного приговора Берия был немедленно расстрелян. Приговор привел в исполнение Павел Федорович Батицкий, впоследствии маршал Советского Союза, главнокомандующий Войсками ПВО страны.

Вопрос о том, как вел себя обвиняемый в последние минуты жизни, вызывает разногласия: одни утверждают, что того, в слезах, тащили двое солдат, другие свидетельствовали о стойкости Берия, который до самого приведения приговора в исполнение просил дать ему второй шанс.

Впрочем, до сих пор не доказано, была ли казнь вообще. Есть версии, при чем небезосновательные, что расстреляли Берию еще в июле 1953 года. Такую точку зрения отстаивал в своей книге сын осужденного, Сергей Берия. Впрочем, как было все на самом деле, мы вряд ли когда-нибудь узнаем.