Братья. Масоны в конце николаевской эпохи

06 Августа 2016 // 13:08

От большинства людей, как говорится в фильме «Доживем до понедельника», остается лишь тире между двумя датами. От Сергея Семеновича Уварова осталось немногим больше, а именно — три слова: «православие, самодержавие, народность». Не густо. Кто-то, возможно, даже скажет — крайне мало. Хотя на самом деле в этих трех словах заключается гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Прямо скажем, граф Уваров сформулировал основную идею, по которой Россия жила много веков и, рискнем предположить, живет и сейчас.

Впрочем, при жизни Сергей Уваров был знаменит отнюдь не только этими тремя словами. Чем еще? Об этом — в сегодняшней статье, основанной на материале передачи «Братья» радиостанции «Эхо Москвы». Эфир провели Наргиз Асадова и Леонид Мацих. Полностью прочесть и послушать оригинальное интервью можно по ссылке.

Главными творцами и проводниками политики Николая I, которую почему-то считают реакционной, были масоны: его любимец Александр Бенкендорф, шеф жандармов и одновременно главный начальник Третьего отделения императорской канцелярии, и Леонтий Дубельт, глава тайной полиции. Масонство генералов совершенно не мешало Николаю Павловичу: он был убежден, что эти люди ни в чем не отступят от государственной идеологии, от государственного блага, он ценил их как личностей с очень высоким уровнем ответственности за нарушение обязательств. Вообще, отношение императора к масонам было очень разным. Например, Сергей Уваров, наш сегодняшний герой, был его конфидентом, доверенным лицом, пожалуй, одним из немногих людей, с которыми Николай советовался и к которым прислушивался.

ФОТО 1.jpg
Портрет Сергея Уварова работы Вильгельма Августа Голике, 1833 год

Сергей Семенович состоял в ложе «Полярная звезда». В каком-то смысле он был протеже Сперанского или, говоря корпоративным языком, был его человеком. Сперанский очень ценил Уварова, называл его одним из образованнейших людей России. И это верно. Сергей Семенович ездил по Европам, блестяще владел языками, был лично знаком с Гумбольдтом, мадам де Сталь, многими властителями дум тогдашней Европы. Эти люди принимали его как своего выдающегося ученика, как подающего надежды российского ученого. Эти чаяния Уваров вполне оправдал: он был прекрасным археологом, отличным востоковедом, превосходным лингвистом. Он и администратором оказался отличным.

В Уварове удивительным образом сочетались тяга к прогрессу и новациям, с одной стороны, и здравое понимание того, что в государственной машине не все новшества приемлемы, с другой. То есть Сергей Семенович понимал, что нужно либо играть по правилам, либо не играть вовсе. И он сумел следовать правилам, сделал великолепную карьеру. Дело даже не в том, что Уваров был министром просвещения, дело в том, какой статус он придал этому учреждению: никогда, ни до него, ни после, министерство не пользовалось такой властью над умами, над бюджетами, над волей царя. Кроме того, Сергей Семенович был разработчиком многих системных вещей в государстве, и император Николай действительно к нему прислушивался.

Знаменитую триаду придумал не Уваров, он ее повторил. И эта фраза тоже говорит о его внутренней полемике с масонством: «Liberté, Égalité, Fraternité" («свобода, равенство, братство»).

То есть чего хотел Уваров, в том числе и от масонства? Он хотел его переосмысления, его переложения на российскую почву. Сергей Семенович вовсе не был врагом иностранщины, отнюдь, это было бы странно для человека, лично знакомого с Гумбольдтом, инициатором перевода «Илиады» Гомера и множества других вещей. Он хотел, чтобы все лучшее из западного опыта было перенесено на российскую почву, переосмыслено, адаптировано к нашим условиям. Поэтому его фраза «православие, самодержавие, народность» есть ни что иное как приспособление старинных масонских идеалов к российской действительности. Так он понимал свободу.

«Православие, а не церковь», — говорил Уваров. В религии он предлагал те глубины, которые, возможно, многие из его современников не видели. Давняя масонская мечта — открыть в христианстве такие вещи, которые выходят за расхожий церковный диалог. Сергей Семенович предлагал в православии искать именно это, что, по его мнению, и будет подлинной свободой.

Уваров был человеком своеобразно мыслящим. Причем его отличие от кабинетных мыслителей было в том, что он умел свои тезисы изложить ясно и здраво, убедить в них тех, от кого они зависели, а потом применить их жестко и последовательно.

ФОТО 2.jpg
Портрет Николая I работы Владимира Сверчкова, 1856 год

В масонстве Сергея Семеновича привлекала структура, система, которая как раз многих отталкивала. Ему нравились ритуалы, жесткая структурированность вещей, бюрократизация. Собственно, этого он и желал от возглавляемого им министерства и шире — от всей России. Уваров хотел прекращения произвола, уменьшения роли личности и увеличения роли структуры и системы. Вот как он рассуждал: масонская ложа существует 200−300 лет, умирают мастера стула, президенты, главы лож, но ложа продолжает существовать; и «братья», приходя, находят тот же устав и те же принципы, те же цели и задачи — система не зависит от личности. «А в России как?» — спрашивал он. Все наоборот. Человек умер, и вся политика возглавляемого им ведомства тут же пересматривается. Это неразумно, так не должно быть.

Уваров хотел уменьшения роли личности и увеличения роли структуры, этого же он добивался и от самодержавия. Чего он желал? Прекращения деспотизма, обуздывания произвола и четких правил простого наследия. Он говорил Николаю: «Вы смотрите, Ваше Величество, что происходит: после Петра Великого у нас череда революционных дворцовых переворотов. В этом смысле декабристы, которые, конечно, злодеи и клятвопреступники, — продолжатели традиции, впрочем, как и многие другие. Разве Александра не возвели на престол гвардейские офицеры? А Екатерину Великую? Все эти люди действовали в некой традиции. В этом пагубность и корень зла. Его и следует удалить».

Уваров убедил Николая воспитывать сына Александра именно как престолонаследника, как цесаревича. В качестве ментора, воспитателя он порекомендовал ему своего лучшего друга по объединению «Арзамас» Василия Андреевича Жуковского. Неплохой выбор, не правда ли? Сергей Семенович хотел, чтобы монарх не обладал сакральными полномочиями, чтобы люди не обращались к царю, как к богу, а шли к нему, как к инстанции. Уваров хотел бюрократизации России. Он ее добился.

Еще со времен Новикова и Гамалеи у российских масонов шел спор: как относиться к крепостному праву. Горячие головы, например, Александр Радищев, предлагали все отменить; люди охранительные, такие как Николай Карамзин, хотели все оставить, ничего не трогать; умеренные настаивали на том, что нужно медленно переходить к более цивилизованным, принятым за Западе формам правления. Николай I трезво понимал, что крепостное право — это тормоз на пути развития страны. Безусловно. Но он также понимал и то, что большой корабль нельзя поворачивать быстро. Куда девать помещиков, куда девать деньги, заложенные в земли, как быть с финансовой системой, которая только начала налаживаться? Государь был сторонником постепенных мер. Уваров тоже не считал, что крепостное право — это навечно. Нет. Но он был убежден, что время для перемен еще не настало. Нужно подождать. Народность для него — это не крепостное право, это сохранение вековых традиций и устоев. В этом смысле он в чем-то ратовал за косность.

Несколько слов скажем о еще одном масоне николаевской эпохи — Александре Бенкендорфе. Боевой генерал, великолепно проявивший себя в войнах, он первым доложил Александру о так называемом «Союзе благоденствия», реальном тайном обществе, которое было в России. Правда, он немножко преувеличил опасность от него исходящую, но сделал это весьма прозорливо, и Николай за это его очень ценил.

Бенкендорф учредил в России жандармерию — сыскную полицию с очень широкими функциями. (Ныне эта структура разрослась до великолепных объемов). При ее организации Николай I сказал генералу: «Вот тебе платок. Чем больше им слез утрешь, тем лучше свои обязанности исполнишь». Это потом жандармерия стала такой, какой мы ее знаем. А первоначально замысел был совсем иным — не сообщество шпионов, презираемых всеми стукачей, а организация, которая бы надзирала за порядком. Граждане высокой сознательности приходили туда и сами рассказывали о всех малейших нарушениях.

ФОТО 3.jpg
Портрет Александра Бенкендорфа в мундире Лейб-Гвардии Жандармского полуэскадрона. Копия Георга Ботмана с картины Франца Крюгера, 1840-е годы

Но вернемся к нашему сегодняшнему герою — Сергею Семеновичу Уварову. «В молодости он произносил такие речи, за которые в старости сам себя бы посадил в крепость», — сказал о нем Николай Иванович Греч. Литератор поначалу восхищался графом, а потом очень его не любил. Он страдал от цензурных стеснений, которые вводил Уваров, ему казалось, что многие вещи направлены лично против него. Так казалось и Пушкину. Но как раз Сергей Семенович был воплощением лозунга: «Ничего личного, но есть правила, одинаковые для всех». А каждый из этих писателей, чудных, ранимых душ, сочинителей, вдохновленных музами, требовал к себе личного отношения, эксклюзивного и элитарного. Уваров был категорическим противником личностного принципа, поэтому каждый из них считал его своим личным врагом.

Да, в николаевское время многие литераторы страдали, был определенный зажим писателей. Но не стоит говорить, что николаевская эпоха — это ужас, кошмар. Факты? Пожалуйста. Именно при Николае I начался промышленный переворот, переход от мануфактуры с ручным трудом к фабрике. Кроме того, уваровская политика привела к ощутимому подъему образования. Средний уровень образованности выпускника российского университета стал на порядок выше. Сергей Семенович стандартизировал требования и критерии, которые предъявлялись к выпускникам школ, он впервые стал гласно публиковать отчеты министерства просвещения, ввел новую революционную форму — ученые записки при университетах, обязал университеты заниматься научной деятельностью.

При Уварове наука, особенно прикладная, которая работала на технику, шагнула далеко вперед. Сергей Семенович был большим сторонником технического прогресса и технических форм познания действительности.

Будучи министром просвещения, Уваров, как бы сегодня сказали, устраивал гранты для дворян, уезжавших учиться за границу. Благодаря ему сложилась система российского образования. За образец Сергей Семенович взял немецкую структуру, полагая, что это самый устойчивый порядок в Европе. Здесь он, возможно, ошибался.

Кстати, еще одно знаменитое детище Уварова — это Пулковская обсерватория в Петербурге. Можно сказать, что это сооружение со всех сторон масонское. Во-первых, оно было построено по ходатайству масона Сергея Уварова. Во-вторых, составителем проекта и главным архитектором здания был Александр Брюллов, тоже масон. Ну, и в-третьих, первым директором обсерватории стал масон Василий Струве.

Строить обсерваторию — дело очень сложное. Тогда таких зданий еще не возводили. Требовались особые знания, которыми Александр Брюллов в полной мере обладал. Поэтому это сооружение стало пилотным, прорывным для тогдашней не только градостроительной науки, но и для всей российской академической науки в целом.

А телескопы заказать! Представляете, сколько это денег стоило?! Многие укоряли: «Зачем? У страны нет других забот?» Но это был вклад в фундаментальную науку. И сделал это все Уваров, а Николай одобрил.

ФОТО 4.jpg
Пулковская обсерватория в 1855 году

Но тем не менее в умах многих николаевская эпоха ассоциируется с самодержавным произволом. Хотя произвола как раз не было, был закон, была бюрократия. Бюрократию, как известно, народ не любит, но при ней достигается гораздо большая эффективность управления, если она не начинает есть саму себя от коррупции. Но тогда такого не было. Целый класс новых людей (пресловутые разночинцы), который при Уварове пришел на смену дворянству, служил государству, и, если угодно, царю. Эти люди служили принципу самодержавия и принципу государственной стабильности не потому, что должны были, как дворяне были обязаны своему государю по феодальному праву, а по сознательному выбору. И они достигали успеха в жизни не меньше, чем родовитое дворянство. Уваров способствовал созданию в России нового класса людей.

Но опять же, несмотря на все благие намерения, царствование Николая I запомнилось как эпоха «заморозков». «Он как мороз, — сказал про императора Герцен. — При нем не будет ничего гнить, но и цвести ничего не станет». Дело в том, что Николаю Павловичу вскружили голову его военные успехи в баталиях с несильными соседям — венграми и поляками. И он упустил момент, при котором возможно было осуществить перевооружение.

Например, когда Россия воевала с Наполеоном, русские и французы сражались одинаковым оружием и понесли примерно одинаковые потери. Когда случилась Крымская война, то у англичан и французов было нарезное оружие, винтовки, а не ружья, которые «кирпичом не чистят», как говорил лесковский Левша. У них был паровой флот, а у России — парусно-гребной. Про артиллерию и говорить нечего. И это все сделало николаевскую эпоху такой нелюбимой в глазах потомков.

Кроме того, когда жандармам дают широкие полномочия, это ничем хорошим не заканчивается. Николай слишком верил во всесилие спецслужб. А спецслужбы, как известно, закон не соблюдают, полагая, что им все можно. В этом смысле Бенкендорф был полной противоположностью Уварова: Сергей Семенович стремился, чтобы все законы исполняли, а Александр Христофорович полагал, что это все для врагов.

Кстати, у Уварова была огромная библиотека — 12 тысяч томов. В этом смысле он был классическим масоном. Ведь традиция частных библиотек на Руси идет от «братьев» — от Брюса и Прокоповича (у первого было 1,5 тысячи книг, у второго — 3 тысячи). В огромном уваровском собрании значительную долю занимали масонские сочинения. Свою библиотеку граф завещал сыну Алексею, а тот потом Румянцевскому музею.

Согласно критериям Уварова, «брат» должен был быть очень образован. Так полагали и Сперанский, и Голицын. Поэтому масоны большое внимание уделяли самосовершенствованию, куда обязательно входила работа по самообразованию. То есть «братья» читали книги, причем достаточно сложные: философские, богословские и исторические. Если один «брат» превосходил другого уровнем или возрастом, то обучение строилось по принципу «учитель — ученик». Иногда масоны собирались вместе и обсуждали некие книги, задавали вопросы, а «братья» более сведущие растолковывали их. В иных случаях они совместно переводили труды каких-то выдающихся масонов. То есть были самые разнообразные формы обучения. Но самообразованию, «домашним заданиям» отводилась большая роль. Не было ситуаций, когда в ложе «брат» трудился, а дома бездельничал. Нет. Он и дома должен был постоянно, напряженно думать над вопросами, которые обсуждались в ложе.

ФОТО 5.jpg
Портрет Леонтия Дубельта работы Петра Соколова, 1834 год

Возвращаясь в николаевскую эпоху, отметим, что при Николае Павловиче масонство не цвело столь пышным цветом, как при Александре и Екатерине. Не было такого разнообразия лож, не открывались новые, не было масонских изданий, печати. И тем не менее жизнь продолжалась. Собирались библиотеки, читались книги, иной раз, пусть и в тайне, встречались «братья». Масоны продолжали играть огромную роль в жизни России. Хотя, может быть, и не такую, какую они играли ранее. Возможно, инновационный фактор сменился иным, более консолидирующим, стабилизирующим. Но сами личности: и Бенкендорф, демонизированный советской пропагандой, и Дубельт, и особенно такая мощная фигура как Сергей Семенович Уваров — свидетельствуют о том, что «братья» стремились сделать все на благо России. Эти люди не были ретроградами, реакционерами и тупицами, они делали все для того, чтобы Россия обрела стабильность, а вместе с ней и процветание.

Печать Сохранить в PDF

Комментарии

Чтобы добавить комментарий, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться на сайте